Деннис Уитли – Зло в маске (страница 8)

Когда они обсуждали свое положение, Витю заявил:

– Вот придет время, я рискну и попробую убежать. Но я не вернусь в армию.

– Вернешься! – сердито вскричал Фурнье. – Это твой долг, и я прослежу, чтобы ты это сделал.

– К черту долг! – заявил капрал. – Если бы речь шла о защите Франции, я бы снова воевал, как вы это делали при Жемаппе и Ватиньи. Но здесь, в этих чужих краях, какого черта мне здесь делать?

– Эти пруссаки сразу бросились бы через Рейн, если бы мы не дали им жару при Йене, а русские вслед за ними. Только дураки стали бы ждать, пока они смогут сражаться на своей родине, вместо того чтобы разбить врага на его территории.

– Ерунда! Никто из них не стал бы на нас нападать! Что бы они выигрывали, если бы начали войну? Ничего! С 1799 года Франции не угрожает никакая опасность. С тех пор мы являемся жертвой неуемных военных амбиций Наполеона. Он вытащил нас из наших домов и бросил в поход, заставил умирать с голоду, сражаться во всех частях Европы единственно ради своей славы, и мне все это надоело.

Роджер знал, что капрал выражает мнение большей части солдатской массы, но, как старший офицер, он не должен допускать таких замечаний, поэтому он сказал:

– Довольно, капрал! И Пруссия, и Россия – монархии. Если бы это было в их силах, они снова поставили бы во главе нашей страны короля. Если мы хотим удержать наши свободы, их следует победить.

– Свободы! – ухмыльнулся Витю. – Должно быть, вы ослепли за последние десять лет, полковник! Эпоха «Свободы, Равенства, Братства» так же далека от нас, как век обскурантизма. Все законы, введенные Конвентом, отменены или изменены, и новая Конституция VIII года, которую дал нам Бонапарт вскоре после того, как короновался в соборе Парижской Богоматери, превратила нас в расу рабов. А что касается Равенства, то, если бы люди, которые завоевали его для нас в девяносто третьем, могли увидеть, что происходит теперь, они перевернулись бы в своих могилах. Народные представители сделали из него императора, а из его братьев – королей. Его приспешники были большими сановниками, принцами, герцогами и тому подобное. Они украшали себя золотыми галунами, драгоценными камнями и перьями. Они жили в роскоши и добыли себе состояния, разграбив все страны, которые завоевали, в то время как нам, беднякам, платили только несколько франков в день и заставляли рисковать жизнью, чтобы они могли и дальше обогащаться.

– В ваших словах есть доля правды, – согласился сержант. – Но тем не менее я душой и телом предан императору. Он знает, что для Франции лучше, и никогда не даст пропасть своим людям.

– К тому же, – вмешался юный Хоффман, – я не думаю, что это правильно – заставлять людей из других стран сражаться за него. Там, где я родился, люди ни с кем не ссорились, голландцы тоже жили мирно, и итальянцы, и баварцы, но тем не менее нас в этой армии тысячи, мы годами сражаемся и находимся в походе, тогда как могли бы счастливо работать на наших фермах и виноградниках, могли жениться и содержать семью.

– Да, вам не повезло, – согласился Роджер. – Но вспомните, Франция освободила вас от вашего старого феодального строя, при котором все, кроме ваших дворян, были крепостными ваших наследных принцев. Франция дорого заплатила за это, лишившись за последние пятнадцать лет большей части своей молодой рабочей силы. Чтобы восполнить эту потерю, императору ничего не оставалось, как рассчитывать на своих союзников.

– Да, прежде все было вполне честно, – согласился Витю. – Тогда нам нужен был каждый человек, чтобы сражаться в Италии или на Мозеле. Но с тех пор все переменилось. Что Рейнская область или Голландия могут выиграть от того, что будут помогать завоеванию Польши? И что это была за кампания! Мы брели шатаясь, в грязи, в истрепанной в лохмотья форме, с трудом находя дорогу из-за метели. Это для вас, полковник, все хорошо и для штабных офицеров. Вы размещаетесь на постой в лучших домах городов, берете из каждого обоза с продовольствием все, что вам нужно, – еду и вина, ходите по роскошным балам, бегаете за женщинами. А тем временем нам приходится вытрясать душу из этих несчастных крестьян, чтобы раздобыть хоть немного пищи, чтобы унять урчание в животе, и спать в таких холодных сараях, что порой наши товарищи за ночь замерзают до смерти.

Роджер знал, что все это правда, но он также понимал, что единственную надежду на побег может дать только признание всеми остальными его лидерства, поэтому он сдержанно согласился, что последнее время армия переживает особые трудности, отметив, что в этом нет вины императора, а виновата чрезвычайно бедная и малонаселенная страна, в которой они ведут бои.

В последующие дни нелюбезная баронесса Фрида регулярно приходила, чтобы перевязать их раны, а Кутци приносил два раза в день бадью с похлебкой, в которой иногда попадались куски мяса, и по их сладковатому запаху Роджер предположил, что это была конина. Поскольку сильный холод сохранял дохлых животных от разложения, он не сомневался, что крестьяне во всей округе, а также уцелевшие из всех армий, оставшиеся в этой местности, питались этим мясом.

На третий день их пребывания на чердаке обнаружилось, что от глубокой раны в ногу у юного Хоффмана началась гангрена. Поскольку врача найти было невозможно, то с этим ничего нельзя было сделать. В течение нескольких часов он бредил по-немецки и на четвертый день умер.

Большую часть времени, пока они залечивали свои раны, они разговаривали в основном о тех кампаниях, в которых им пришлось участвовать, и о маршалах, под началом которых они служили. Все восхищались Ланном, Неем и Ожеро, которые неизменно вели свои войска в бой в полном обмундировании, на груди у них блистали звезды и ордена.

Бесспорно, Ланн был мастером самых славных штурмов в армии. Он был ранен дюжину раз, но при виде крепости, которую нужно было занять, размахивал саблей и был первым, кто взбирался по приставной лестнице на бастион неприятеля.

Рыжеголовый Ней был не только наиболее способным тактиком, но у него не было иных стремлений, как завоевать славу, и, чтобы добиться этого, всякой мало-мальски важной атакой он руководил сам.

Ожеро, крупный мужчина, неразборчивый в средствах, вышедший из рядов «гамэнов» революции, заядлый дуэлянт, которого уже никто не решался задирать, завоевал обожание своего корпуса. Они с Ланном оставались закоренелыми революционерами. Они слыли сквернословами и прилагали нечеловеческие усилия к тому, чтобы скрыть свое неодобрение Бонапарта за то, что он стал императором. Однако он слишком ценил их военные способности, чтобы избавиться от них.

Мнения о толстом гасконце Бернадоте, который отказывался подчиняться требованиям новой моды и продолжал носить длинные волосы, разделились. Он был единственным старшим генералом, который отказался поддержать Бонапарта во времена переворота. А во времена Итальянской кампании они откровенно выражали недовольство друг другом. В теперешней кампании он уже несколько раз опаздывал ввести свой корпус в действие; но бесспорно он был очень способным военачальником, и его любили и офицеры, и солдаты за то, как он о них заботился.

Ни Фурнье, ни Витю не смогли найти для Даву ни одного доброго слова. Он был холодный, жесткий человек и поддерживал самую строгую дисциплину во всей армии. Его единственным удовольствием, если представлялась возможность, были танцы. Все остальное время он тратил на то, чтобы вешать подозреваемых в шпионаже и раздавать наказания всем кому попало, в особенности старшим офицерам, которые как-либо нарушили его правила.

В течение короткого времени Роджер сам натерпелся от Даву, поэтому ему было за что его не любить. Но, несмотря на это, он уважал и восхищался этим самым непопулярным из маршалов. Как бы все другие ни были компетентны и фантастически храбры, Роджер пришел к убеждению, что единственным их преимуществом над прусскими или австрийскими генералами, которым они нанесли поражение, была их молодость и энергия. Даву же был исключением. Он не только был абсолютно предан императору, но и всесторонне изучил новые методы ведения войны Наполеона, освоил их и применял.

Император, всегда ревновавший к военным успехам своих подчиненных, в депешах в Париж описал сражение при Ауэрштедте как простой отвлекающий маневр во время битвы при Йене. Но Роджер был знаком с фактами. Хотя Даву находился в полной изоляции, он блестяще управлял своим корпусом и нанес поражение половине прусской армии. И тем самым продемонстрировал свой талант руководителя и солдата.

О ярком, цветистом Мюрате Фурнье и Витю сошлись во мнениях. Военная форма, недавно разработанная великим герцогом Берга для себя самого, возможно, была слишком эксцентричной, но и весь расшитый золотыми галунами, с развевающимися над головой перьями, он без малейших колебаний несся впереди своих кавалерийских полков против превышающей их численностью пехоты или против батарей, ведущих массированный огонь. Он был ранен несколько раз, но не слишком тяжело, и это не мешало ему гарцевать впереди своей конницы и добывать Наполеону все новые победы.

Роджер считал его пустоголовым, тщеславным глупцом, чьим единственным достоинством была беззаветная храбрость; и в политическом отношении он был бы ничем, если бы не женился на умной и болезненно тщеславной сестре Наполеона Каролине.