Деннис Уитли – Зло в маске (страница 6)

Когда Роджер вспоминал те дни лихорадочных попыток вывести Францию из ужасающего беспорядка, в который она впала за десять лет революции и Директории, в его голове возникал образ еще одной личности.

Он вспомнил Жозефа Фуше. Если не считать Наполеона, именно он, наравне с Талейраном, в течение многих лет был одним из самых могущественных людей Франции. Он также был тем вторым человеком, который знал, что Роджер на самом деле сын английского адмирала.

Фуше был полной противоположностью Талейрана. Он начал свою карьеру как мирской учитель в религиозном ордене, тесно сдружился с Робеспьером и стал депутатом от Нанта в революционном Конвенте. В 1793 году он оказался самым жестоким и безжалостным среди якобинцев. Будучи комиссаром Невера, он разграбил кафедральный собор и отправил на гильотину бесчисленное множество буржуа. В Лионе он подавил мятеж либералов, заставил вырыть вокруг города траншеи, затем выстроил в ряд пойманных мятежников – мужчин, женщин и детей – вдоль этих траншей и расстрелял их шрапнелью из пушек.

В годы реакции во время Директории ему посчастливилось бегством сохранить свою жизнь. Находясь в сорока лье от Парижа, он зарабатывал на жизнь, разводя свиней. Каким-то образом ему удалось стать вербовщиком в армию, накопить небольшое состояние, а затем внезапно выплыть наверх в должности начальника полиции.

С первого года пребывания во Франции и до осени 1799 года между Роджером и Фуше существовала жестокая вражда. Оба имели друг на друга зуб и не упускали случая, чтобы позлословить друг о друге. Но во времена Брюмера, когда Наполеон попытался завоевать власть, их интересы совпали, и они прекратили вражду.

Роджер втайне объединял аристократа Талейрана и грубого демагога Фуше, потому что он знал, что Бонапарт станет «человеком с мечом», способным расчистить авгиевы конюшни, в которые превратилась Франция. Талейран тщательно готовил государственный переворот в Сен-Клу, а в это время Фуше закрыл ворота Парижа, предотвратив тем самым вмешательство войск, все еще лояльных Конвенту и Революции.

Получив от Бонапарта подтверждение своей должности начальника полиции, Фуше стал творить чудеса. Его шпионская сеть была всеобъемлющей. Его досье содержали подробные отчеты о каждом заметном французе на территории страны и за ее пределами. Он работал по восемнадцать часов в день и окружил себя обширным штатом высококвалифицированных подчиненных. Он знал о каждом зарождающемся заговоре и о каждом более или менее значительном любовном романе. Сам будучи якобинцем, он безжалостно уничтожал своих прежних коллег, если они были против Бонапарта. Он управлял огромной армией агентов, и его могущество возросло до такой степени, что его слово стало законом на всей территории Франции. Тем временем он успел сколотить себе огромное состояние.

К осени 1802 года он стал таким могущественным, что даже Наполеон его побаивался, и поэтому он снял его с должности и разделил его министерство на два. Но к лету 1804 года император неохотно начал понимать, что, когда он уезжает в свои военные походы, Фуше единственный мог бы предотвратить беспорядки во Франции, и поэтому он восстановил прежнее министерство полиции и предоставил Фуше чрезвычайные полномочия на случай любых непредвиденных событий.

Фуше был высок, мертвенно-бледен и выглядел как живой труп. Обычно он избегал смотреть в глаза собеседнику. У него были глаза дохлой рыбы, и, поскольку он всегда страдал от простуды, у него постоянно текло из носа. В отличие от Талейрана он был безразличен к одежде, его сюртук часто был покрыт пятнами. И в отличие от Талейрана он не проводил ночи в кровати с красивыми женщинами. Он был абсолютно верен своей скучной супруге, такой же уродливой, как он сам.

В 1804 году, когда Наполеон начал создавать новую аристократию для поддержки своего трона, он дал Фуше титул герцога д’Отранто.

Хотя Талейран и Фуше объединились, чтобы помочь генералу Бонапарту прийти к власти в качестве первого консула, их взгляды на жизнь различались, как вода и масло, и они ненавидели друг друга. Но Роджер, который испытывал глубокую привязанность к первому, восхищался вторым за его необыкновенную расторопность и деловитость и уже давно находился в наилучших отношениях с обоими.

По мере того как непрерывно идущий снег наметал большой сугроб над его меховыми шубами, конечности Роджера постепенно коченели. Ему очень хотелось спать, но он знал, что, если заснет, это будет конец. Он никогда не проснется. Он смутно сознавал, что менее безболезненной смерти не бывает. Но несмотря на это, пока мог, он инстинктивно продолжал бороться за жизнь в своем теле. Время от времени он сильно тер уши и лицо и молотил руками себя по груди, махал свободной ногой. Но постепенно он двигал ими все реже, а его память перепрыгивала с одного отрывочного эпизода на другой.

Он вспоминал свою божественную Джорджину в постели: вот она просит покусать ей ухо – она это обожала; он вспоминал себя, сердито говорящего с Питтом, который в 1799 году отказался от условий мира, предложенных Бонапартом; Роджер тогда заявил, чтобы тот оставил себе его жалованье и раздал его солдатам и морякам, раненным на войне; вспомнил тот вечер, когда на островке в Венецианской лагуне он без посторонней помощи спас Наполеона от шайки заговорщиков, которые намеревались его убить; ему вспомнилась сестра императора, прекрасная принцесса Полина, обнаженная, в своей парижской гостиной, умоляющая Роджера не побояться гнева ее брата и попросить ее руки; он вспомнил свой ужас и бешенство той темной ночью в Индии, когда он застал Клариссу умирающей в результате сатанинского культа, которому подверг ее злодей Мальдерини; Роджер вспомнил солнце и цветы Карибского моря, которые он так полюбил, когда женился на своей второй избраннице Аманде, там он некоторое время был губернатором Мартиники. Снова перед его внутренним взором возник образ Джорджины, весело играющей со своим сыном Чарльзом и дочерью Роджера Сьюзан, которая воспитывалась в раннем детстве вместе с юным графом. Потом к нему пришли воспоминания его собственного детства – вот он поит молоком из блюдечка ежика в саду их дома в Лимингтоне. Но вдруг воспоминания потускнели, и он заснул.

Он проснулся с криком оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Голос что-то произнес на странном незнакомом языке. У Роджера было чутье к языкам. Он научился говорить по-русски от своей первой жены, прекрасной кошечки с нравом тигра Натальи Андреевны, жениться на которой его заставила Екатерина Великая; а в последние два месяца он стал немного понимать по-польски. Но этот язык не был похож ни на тот, ни на другой, но казался ломаным немецким. Он понял, что человек сказал:

– Здесь есть один живой.

Над ним склонились еще три человека. Они оттащили труп лошади с его ноги и проверили руками, целы ли его конечности, вероятно ища ранения. Когда они его отпустили, он оперся своим весом на больную ногу. Она подогнулась под ним, и с криком боли он рухнул рядом с лошадью.

Все его спасители были по глаза закутаны в меха. Один из них возвышался над другими, его рост был около двух метров. Нагнувшись, он поднес флягу ко рту Роджера и налил водки ему в горло. Огненная жидкость заставила его содрогнуться, но его сердце бешено застучало, восстанавливая кровообращение.

Выпрямившись, гигант заговорил с остальными на понятном немецком, но с сильным акцентом:

– У него сломана лодыжка. Но это пройдет. Отнесите его в фургон.

Оглядевшись, Роджер увидел, что снегопад прекратился. Вместо поля боя, испещренного темными фигурами убитых и раненых, перед ним была бесконечная белая равнина. Пока его то волокли, то тащили к фургону, он смог разглядеть холмики, под которыми лежали трупы русских и французов.

На опушке леса стоял крытый фургон. Совершенно не обращая внимания на его сломанную лодыжку, мужчины подняли и затолкнули его внутрь. Внутри была кромешная тьма, но Роджер почувствовал какое-то движение и понял, что, кроме него, там находится кто-то еще. Через мгновение хриплый голос произнес по-французски:

– Добро пожаловать в нашу компанию, товарищ. Ты здесь уже третий. Из какого ты полка и какое у тебя звание?

Наученный богатым опытом попадания в опасные ситуации, Роджер ответил не сразу. Но потом он решил, что ничего не выиграет, утаив свое имя, а правдивое признание может обеспечить ему лучшее обращение, поэтому он ответил:

– Полковник де Брюк, адъютант императора.

– Черт подери! – воскликнул другой голос. – Тот самый храбрый Брюк?

Роджер издал вялый смешок.

– Да, так меня называли. А вы кто?

– Сержант Жюль Фурнье, шестой батальон Императорской гвардии.

– Я рад, что попал в компанию старого солдата. А кто ваши товарищи?

Другой, более молодой голос тихо прозвучал в темноте, в его французском чувствовался немецкий акцент.

– Я Ганс Хоффман, полковник, рядовой 2-го Пехотного полка Нассау.

В ближайшие несколько минут Роджер узнал, что сержанту повредило коленную чашечку, а у рядового пулевое ранение в бедро. Оба страдали от сильной боли, но считали, что им повезло, что их спасли от неминуемой смерти от холода. Роджер разделял их чувства, и, как ни тяжело ему было сознавать себя военнопленным, он считал, что лучше быть подобранным немцами, чем русскими.