Деннис Уитли – Зло в маске (страница 11)

Как только кавалькада остановилась около Фриды, грудь которой вздымалась от рыданий, а прекрасные длинные волосы развевались на ветру, она подбежала к офицеру, отчаянно ругаясь на немецком языке. Следом за ней шли двое мужчин, неся грубые носилки, на которых лежало тело барона. Указав на него, а потом на Роджера и его товарищей, женщина объявила, что они убийцы ее мужа, и потребовала, чтобы их отдали ей для наказания, которое полагается за такое чудовищное преступление.

Большую часть ее требований русский офицер не понял, потому что она обращалась к нему по-немецки, но труп и тирада Фриды, направленная против пленников, вместе с тем фактом, что он поймал их убегающими из замка, не оставили у него сомнения в том, что произошло.

В подобной ситуации, когда их вина была столь очевидна, у Роджера было лишь одно слабое преимущество. По крайней мере, он мог говорить на неплохом русском языке и таким образом свободно общаться с человеком, в руках которого была их судьба. Когда баронесса наконец замолчала, чтобы набрать воздуха, он спокойно сказал офицеру:

– Конечно, мы убили эту свинью-пруссака. И я даже не буду оправдываться, говоря, что мы сделали это в целях самозащиты. Мы преднамеренно поймали его в ловушку и убили. Если бы вы попали в наше положение, вы бы сделали то же самое. Никогда не встречал подобного чудовища, он заслужил свою участь.

Русский удивленно посмотрел на него:

– Значит, вы признаетесь, что убили его? Я полагаю, вы понимаете, что, если вы не представите какое-то необыкновенное оправдание вашему поступку, я прикажу вас повесить.

– Офицеров, – спокойно заявил Роджер, – не вешают, а расстреливают.

– Верно, – согласился казачий офицер. – И хотя ваши эполеты и галуны сорваны с вашей формы, по вашим манерам и речи я могу понять, что вы не простой солдат. Но чин не дает права на убийство. Я гетман Сергей Дутов. А вы кто?

Роджер наклонил голову, чтобы скрыть блеск надежды, появившийся в его глазах. Значит, он имеет дело не с простым, вышедшим из низов казачьим офицером, но с гетманом – дворянином, с которым он может найти общих знакомых. Что ж, это поможет перевесить чашу весов и спасти его от расстрельной команды. Он поднял голову и гордо произнес:

– Я полковник шевалье де Брюк, командор ордена Почетного легиона, адъютант его величества императора Наполеона.

– В самом деле! – воскликнул гетман. – Значит, вы очень важный пленник. Настолько, что можно оставить в стороне это дело с убийством барона Знаменского.

– Я не ожидал, что так получится, – пожал плечами Роджер. – С вашего позволения, я предложил бы всем проехать в замок и там обсудить все за бутылкой вина.

– Клянусь святым Николаем Угодником! – засмеялся русский. – Вы, однако, хладнокровный человек. Но вы подали отличную идею. Мне не повредило бы что-нибудь согревающее.

Баронесса и ее слуги ни слова не поняли из их разговора. Она снова принялась кричать на Роджера, указывая на тело своего мужа. Роджер повернулся к ней и резко сказал:

– Замолчи, женщина! Этот русский дворянин требует пищи и вина для себя и своих людей. А потом он намерен расследовать обстоятельства смерти вашего мужа. А после этого, возможно, он расстреляет меня и моих товарищей.

Смягчившись от таких слов, баронесса повела их в замок и отдала приказания своим слугам подать еду и вино. Фурнье и Витю, оба очень встревоженные, были помещены казаками в высокий, скудно обставленный центральный зал, в котором единственным украшением были изъеденные молью головы оленей, медведей и рысей на стенах. Гетман и Роджер последовали за баронессой в смежную с залом столовую. Там была ужасная мебель из желтой сосны, и стоял застарелый запах пищи и собачьей мочи.

Неуклюжий слуга принес графин франконийского белого вина. Затем под неусыпным взглядом баронессы мужчины начали свой разговор. Русский дал понять, что намеревается вынести окончательный приговор, если Роджеру не удастся убедить его, что у него были достаточно веские основания самому свершить правосудие над бароном. Никогда прежде Роджер так ясно не сознавал, что его жизнь зависит от ловкости его языка. Если он не сможет убедить гетмана, что он не убивал Знаменского, а казнил его, Фурнье, Витю и он еще до наступления утра встретят свою смерть.

Но прежде всего Роджер постарался как можно дольше оттягивать расследование; он расспрашивал Дутова, когда тот в последний раз видел князя Петра Ивановича Багратиона, главнокомандующего русской армией, по происхождению немца[5].

Дутов хорошо был знаком с Багратионом; к его удивлению, оказалось, что Роджер тоже хорошо был с ним знаком. Затем он стал справляться о других друзьях и знакомых, которых он завел во время своего последнего пребывания в Санкт-Петербурге: о графе Александре Воронцове, брате русского посла в Лондоне, о капитане Мизянове из Семеновского полка Императорской гвардии, о бывшем премьер-министре графе Палене, в чьем загородном имении он провел целый месяц, и даже о самом царе Александре I, которому был представлен.

На Дутова не могло не произвести впечатления, что этот загнанный, изможденный француз был вхож в круг наивысшей знати его страны, а Роджер принялся описывать, какому ужасному обращению подвергался он и его сотоварищи у барона Знаменского. Но баронесса, которая мрачно и со всевозрастающей яростью взирала на то, как гетман с сочувствием выслушивает рассказ Роджера, внезапно вмешалась с бешеной руганью на исковерканном немецком. Поскольку она не умела объяснить дела словами, она указывала пальцем на Роджера и жестом пыталась изобразить, что его надо повесить.

Русский ободряюще покивал в ее сторону, погладил свои пышные усы и сказал:

– Полковник, все, что вы мне рассказали, не оставляет у меня сомнений в том, что вы жили в Санкт-Петербурге, пользовались там дружбой многих могущественных и знатных людей и что вы являетесь аристократом и в то же время храбрым солдатом. Кроме того, я испытываю к вам глубокое сочувствие за то грубое обращение, которому вы здесь подвергались. Но все же остается факт, что всего несколько часов тому назад вы вместе с вашими товарищами заманили в ловушку владельца этого замка и предали его чрезвычайно мучительной смерти. За такое преступление, как бы мне лично ни было жаль, вас и ваших товарищей придется расстрелять.

Роджер вздохнул и развел руками типично французским жестом.

– Поскольку вы подобным решением выполняете свой долг, мне не на что жаловаться. Во-первых, готовы ли вы признать, что как частное лицо барон был вправе удерживать меня, сержанта Фурнье и капрала Витю в качестве пленников?

Дутов отрицательно покачал головой:

– Нет, ни в коей мере. Он должен был сразу же передать вас и ваших товарищей в ближайший прусский или русский штаб.

– Хорошо. И вы готовы согласиться, что мы имели право совершить побег, если бы нам это удалось?

– Любой военнопленный, который не дал слова, имеет такое право, но способом получения свободы не должно быть совершение преступления.

– Но обстоятельства сложились чрезвычайные, – пытался спорить Роджер. – Это чудовище заставило своих людей подобрать нас на поле боя в ночь после битвы при Эйлау. Он действовал не как сознательный патриот Пруссии, стараясь подобрать как можно больше пленных неприятелей, пока их не нашли и не спасли соотечественники. Он пришел туда собирать людей, чьи раны не могут в дальнейшем лишить их трудоспособности, и намеревался их удерживать в качестве своих рабов всю оставшуюся жизнь.

Нахмурившись, русский откинулся назад, выпил глоток вина и сердито сказал:

– Подобное поведение непростительно. Совершенно ясно, что барон опозорил все дворянское сословие. Но эти тевтонские рыцари еще большие варвары, чем считаемся мы, русские.

Он помолчал некоторое время, а затем добавил:

– Все равно, полковник, убийство есть убийство. Ваша попытка совершить побег полностью оправдана; но это не дает вам права хладнокровно заманивать в ловушку и убивать людей. Каковы бы ни были причины вашей ненависти к нему и страха перед ним, ничто не может извинить вас за то, что вы отняли у него жизнь. Хотя я очень плохо понимаю, что говорит баронесса, очевидно, что она требует справедливости, и мой долг проследить, чтобы ее требование было удовлетворено. Хотите ли получить отсрочку до рассвета, или приказать сержанту немедленно покончить с этим неприятным делом?

Роджер выложил все свои козырные карты: связи в высшем петербургском обществе, незаконное пленение, описание истязаний кнутом, которым их подвергали. Ему казалось, он ясно изложил причину, по которой они применили силу против человека, обрекшего их на пожизненное рабство. Но все безрезультатно.

Теперь у него остался всего один неразыгранный козырь, и он был самым опасным. Однако они уже были приговорены к смерти, и он подумал, что хуже им уже не будет. Их стаканы с вином были пусты. Он обернулся к злобно смотрящей на него баронессе и сказал по-немецки:

– Этот русский намерен меня расстрелять, но прежде я должен кое-что ему рассказать, поэтому прикажите вашим людям открыть еще бутылку вина.

Ошеломленная подобным нахальством и явным безразличием перед лицом близкой смерти, она позвала слугу, и он открыл бутылку и наполнил их стаканы. Повернувшись к гетману, Роджер сказал: