Денис Знобишин – Нигодин (страница 16)

Под ногой скрипнула половица.

Услышал те же знакомые всхлипы. Они шли из спальни, куда и вёл один из следов, кажется, последний. Я медленно двинулся туда. Кто знает, сколько их там, с ней… Кровь и здесь оставила свои следы.

Шаг.

Под закрытой дверью виднелась светло-золотистая полоска, проливавшая слабый свет в пространство коридора перед ней. Какой же светлый день всё-таки. От конца света не такого ждёшь.

Ещё шаг.

Дверь измазана кровью. Чья-то ладонь оставила свой страшный след на белом дереве. Маленькая ладонь с маленькими пальчиками… Мысленно переборов себя, осторожно заглянул в проем. С трудом различил сквозь яркий свет маленькую тёмную фигуру, сидящую на полу.

Обессиленно выдохнул. Напряжение от того, что мог увидеть, давило на плечи.

Отложил нож в сторону. Толкнул дверь. Скрипнув, она отворилась, открыв передо мной жуткий натюрморт.

Поцарапанный и с треснувшим экраном, но всё ещё живой, ноутбук лежал на полу возле батареи рядом с опрокинутым горшком с геранью и брелоком с изображением цифры 42. Наушники свисали с края стола, медленно крутясь в воздухе. Сорванная наполовину штора укрывала подоконник. Всё было в крови.

С кухонным ножом в руках, блестящим всеми оттенками алого, Марина стояла на коленях перед трупом нашего соседа, Валерия Иваныча, моего тёзки. Не скажу, что был огорчён его смертью, в любом случае моё отношение к этому ничего не изменит. Но что я мог сделать, так это помочь Марине.

Я осторожно подошёл к ней, следя, чтобы она меня случайно не укокошила своим оружием, испачканным в крови соседа. Не стоит, наверное, даже говорить, что мне зомби становиться не хотелось. А уж умирать от руки любимой девушки и подавно.

– Марина… – произнес я ласково.

Она вздрогнула. Всхлипнула. Её плечи опустились и мелко задрожали. Нож выпал из ослабевших рук.

Я опустился рядом. Обнял сзади. Она обернулась и молча ткнулась мне в грудь лицом, тихо всхлипывая. Обвила липкими руками мою шею и замерла, судорожно глотая воздух.

Пришлось нести её на руках в ванную, чтобы хоть как-то привести в чувство. Однако ни умывание, ни попытка поговорить результата не дали. Она находилась в прострации, только и делая, что прижимаясь ко мне, будто пытаясь укрыться от мира в моих объятиях. В гостиной, куда я принёс её, она не хотела ложиться, ничего не говоря, но и не отпуская меня. Она даже не плакала, только дышала тяжело. Глаза же ничего не выражали, словно её тут не было.

Вскоре она заснула прямо у меня в руках. Её лицо ещё долго не могло расслабиться. Дыхание оставалось прерывистым, судорожным. Я осторожно уложил её на постель, заботливо укрыв одеялом, а потом вытащил за ноги труп соседа, оставив его в брошенной им квартире. Напоследок порыскал у него в запасах: из всех лекарств повезло наткнуться на инсулин для Марины, в холодильнике осталось несколько бутылок дешёвой водки и палка колбасы. В принципе, торопиться сейчас было некуда, пока Марина в таком состоянии. Забрав лекарства и заперев обе квартиры, осмотрел все наши комнаты.

Но тут никого больше не оказалось.

Перекусив, вернулся в разгромленную комнату и задёрнул повешенную обратно штору, кое-как прибрался, унеся все порченные кровью вещи в ванну, а потом полез в ноутбук, чтобы понять, много ли я пропустил.

Много.

Как я и боялся, за пару дней началась уже настоящая пандемия. Пока ещё работающие сайты быстро пополнялись новыми фактами и страшными картинками, треть из которых явно была постановочной, треть – взята из фильмов, а треть показывала слишком жуткую для реального мира картину происходящего, из которой явствовало, что быстро с этим справиться будет невозможно. Организовывались группировки, противодействовавшие не столько нашествию мертвецов, сколько истреблению потенциальных зомби. Появлялись прежние призывы к свержению власти, уже не имеющие никакого значения.

Люди погибали целыми городами. Огромное количество магазинов, складов и супермаркетов было уничтожено в пожарах после возобновления погромов. Но самое страшное, что было во всём этом – это враньё официальных лиц о положении дел во всём мире, голословные утверждения о том, что вся паника строится вокруг будто бы отдельных высказываний тех, кому нельзя верить, даже с огромным количеством доказательств. Впрочем, я этому нисколько не удивился.

Удивило меня другое. Когда я уже хотел выключить навсегда многострадальный агрегат, на экране мне попался один файлик под характерным названием «Дневник». Вряд ли Марина простила бы мне это, но пока я боялся возвращаться к ней. Да и оттуда я мог бы узнать хоть что-то о том, чем она занималась, пока я не вернулся. Тем я себя успокаивал, открывая файл.

«Валерик, милый, родной мой, вернись скорее… я уже не злюсь, не злюсь, прости меня…

Я знаю, у нас всё бывает сложно. Может быть, ты и не увидишь эти слова, а я просто улыбнусь тебе, раскрою объятия, и ты закружишь меня, как раньше. Ты знаешь, я уже давно тебя не прошу об этом. Ты всё время в работе, у нас совсем не остаётся времени друг на друга. А я так скучаю по тебе, твоим ласкам…»

Я решил перелистнуть дальше. Я знал, что написано после этих слов, и не хотел испытывать ещё сильнее чувство вины. Особенно учитывая её разговоры по ночам, пока меня нет дома.

«Я скучаю, славный мой мальчик. Ты уехал, и я переживаю за тебя. Ты совсем не ценишь меня, видимо, раз так поступаешь. А я просто хочу, чтобы ты снова был рядом. Мне не хватает твоего тепла, силы твоих рук…

Я много думала о себе в эти месяцы. Болезнь раздражает меня так, что я просто боюсь потерять тебя из-за неё. И придумываю всякую ерунду, оправдывая себя. А лучше послушай моё сообщение, я тебе оставила голосовое. Люблю тебя, родной».

Я и забыл, как это звучало раньше. За работой и ночными поездками всё начало уходить куда-то очень далеко, так что и я как-то потерял многое из наших чувств.

В голосовом файле было следующее.

«Ещё раз привет, милый! Я знаю, это не совсем то, что ты хочешь от меня услышать… а может быть, наоборот, то. Просто послушай, ладно? Считай это моей маленькой исповедью, пока на улице творится какой-то кошмар, а тебя нет рядом, чтобы меня успокоить и сказать, какая я маленькая заноза.

Меня иногда настигает паническое чувство. Мне кажется, что я потеряю зрение из-за моей болезни, и тогда вся моя жизнь изменится необратимо. Что бы я ни делала до того, обратится в прах, и я никогда не смогу увидеть ни прекрасного, ни ужасного. Пальцы холодеют от ощущения страха, в животе скручивается узел, а в глазах всё темнее и темнее. Становится тяжелее дышать, а когда я просыпаюсь по ночам, меня душит ужас от окружающего мрака. Сейчас меня мутит от этого, кружится голова, прошибает холодный пот. Только слабости нет, на неё нет времени и сил. Я боюсь этого, боюсь не видеть любимых вещей, боюсь этой сломанной жизни, в которой я стану совсем другим человеком. И останусь ли я нужна другим? Останусь ли нужна тебе? Знаю, что останусь. Знаю, потому что это не изменит мой характер. Я буду так же шутить, безобразничать и шалить с тобой, может, стану осторожнее в движениях и словах. Я многое потеряю, стану пользоваться помощником в обычных делах. Ты будешь моим помощником? Смешно будет, если я стану одной из слепых модельеров и даже достигну некоторых успехов на этом поприще. Смогу ли я? Хочу верить в это. Хочу верить, что выдержу это испытание, если оно случится. Хотя точно не позволю себе закончить жизнь на такой грустной ноте. Может быть…

Прости меня за всё, Валера. Я тебя очень люблю и надеюсь, что твоя любовь ко мне такая же крепкая, как и твоя спина, что держит на себе наши отношения. Я хочу быть для тебя лучиком света! Прости, если это не всегда у меня получается, любимый. Я стараюсь, правда».

– Я знаю, Колдунья. Я знаю.

Экран ноутбука погас навсегда, а я ещё несколько минут сидел в кресле, раздумывая обо всём и ни о чём. После чего ушёл из комнаты, лёг рядом с Мариной и обнял её как можно крепче. Она уже давно спала. Иногда дыхание как будто прерывалось, но потом следовал глубокий вздох. И снова тихое, словно шелест листвы, дыхание, прерываемое редкими всхлипами.

Её волосы слегка щекотали мне ноздри. Я снова и снова вдыхал их цветочный аромат.

Но в них был и слабый запах крови. Неуловимо, но он был.

Мир погружался во тьму. Каждое мгновение, пока пальцы не могли сжаться в кулак. Каждое мелкое движение всё больше сковывало жизнь под кровавой коркой. Сильнее давило в груди. Больнее било осознание страха, осознание невозможности что-либо изменить. Я стал заложником своей памяти, обретя другую свободу. И оттого всё бьётся внутри больнее, заставляя жалеть о своём выборе. Каким бы он ни был.

Мой взгляд порывался снова и снова мельком увидеть ЕЁ последний рисунок. И я не мог удержаться. Я смотрел и смотрел на ЕЁ лицо, на эту чёртову улыбку в обычной импрессионистской манере. Старый лист ватмана горел в руках, разжигал мои глаза и заставлял дрожать, разрешая – приказывая – снова чувствовать прошедшее. Когда-нибудь я смогу смириться. Когда-нибудь этот рисунок потеряет своё значение. Наверное, тогда я и умру. Неплохой финал, если подумать.

Ведь даже апокалипсис ничего не изменил.

Прошлое никогда не даёт о себе забыть, даже если очень хочется. Может, я и любил тебя когда-то. Может, я и сейчас тебя люблю.