Денис Жилимов – Цена пустоты (страница 7)

Он повертел гильзу в пальцах. Гладкая, тяжёлая. На внутренней стороне — следы нагара и запах пороха.

— Крот подобрал её на пути на плато, — сказал Хор вслух, скорее себе, чем Раде.

— Там был тот, кого забрала Секция.

Рада молчала. Она знала, что в такие моменты лучше молчать.

Хор думал.

Кто-то стрелял из «Гвардии» на том самом плато, где лежал человек со спокойным, завершённым лицом. И если гильзе больше века, то откуда взялся тот, кто вложил её в патронник? Хор вспомнил шёпот Ганки: «Атлант».

Хор не знал, что такое «Атлант». Но он знал, что лучше не выяснять.

— Иди, — сказал он Раде. — Завтра выход на восточный сектор. Готовь людей.

Рада кивнула и вышла.

Хор остался один. Он положил гильзу на стол и долго смотрел на неё. Потом встал, опустился на колени и вытащил из-под койки старый металлический ящик, выкрашенный в тускло-красный цвет.

Красная коробка.

Он открыл её. Внутри лежали вещи, которые он не мог ни продать, ни выбросить. Сломанные очки в тонкой оправе — когда-то их носила женщина, умершая от химического отравления. Пуговица с военного мундира, с остатками золотого шитья. Иконка с выцветшим ликом. Ещё одна гильза — но другая, меньшего калибра. Заколка для волос. Монета с двуглавым орлом.

Он положил гильзу от «Гвардии» в коробку. Рядом с монетой.

Закрыл крышку. Задвинул ящик обратно под койку.

Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Закрыл глаза.

Он думал о человеке с плато. О его спокойном лице. О гильзе, которая, возможно, вылетела из его оружия. О том, что Секция увезла его в бункер.

Значит, этот человек был важен.

А если он важен для Куратора, значит, важен и для кого-то ещё.

Хор открыл глаза. Встал. Подошёл к столу, снова открыл тетрадь. Нашёл сегодняшнюю запись. И в самом низу страницы, мелко-мелко, дописал ещё одну строку:

«Гильза GV-10.5. 120+ лет. Найдена при своём. Возможно, связана с объектом Секции. Вопрос: кто стрелял из оружия, которому век, и почему его лицо было спокойным?»

Закрыл тетрадь. Убрал в шкафчик. Запер.

Вышел в общий зал.

В общем зале было шумно: работники ужинали — варёное мясо, хлеб, вода. Кто-то рассказывал историю, слышанную в городе: «Говорят, в Цитадели готовят большой аукцион. Лоты — девушка и какой-то древний чип. Цена будет бешеная. Совет уже разослал приглашения».

Хор взял свою миску, сел за отдельный стол. Рада принесла ему порцию. Он ел молча.

Девушка и древний чип.

Плато, тело, «Гвардия», гильза.

Он не знал, связаны ли эти вещи между собой, но чутьё — то самое, которое помогало ему выживать двадцать лет, — говорило: связаны.

Он доел. Вытер миску хлебом. Встал.

Завтра будет новый день, а значит — новые тела.

Но где-то в бункере Куратора лежал человек со спокойным лицом. В городе готовили аукцион. А в его красной коробке теперь была гильза от оружия, которое не стреляло больше ста лет.

Хор лёг спать и долго не мог уснуть.

Сон не шёл, и Хор провёл ладонью по лицу: пальцы скользнули по глянцу, не встретив ни пор, ни морщин.

Он перевернулся на бок. Сетка койки скрипнула.

«Интересно, — подумал он, закрывая глаза, — вспомнит ли меня кто-нибудь вот так? Не Хора. А того, другого».

«Имя. Оно ведь было у меня другое — короткое, звонкое. Теперь оно стёрлось, осыпалось чешуйками, как буквы на тех старых клавиатурах, что мы находили в мусоре Восточного Предела».

Он вспомнил жар: липкий, химический зной цеха. Запах химических отходов, от которых не спасал ни один респиратор. Тогда он ещё чувствовал вкус еды, и у него было лицо, которое улыбалось, а не эта глянцевая маска, за которую ему теперь платят уважением и страхом.

«Химический завод в Восточном Пределе, — мелькнуло в засыпающем сознании. — Мы ведь правда верили, что чистим этот мир. Какая чушь».

Вспышка в памяти: ночная смена, лопнувший шланг и вонь отходов.

Он вспомнил вечно дрожащие руки пьяного медика и его фразу: «Жить будешь. Красивым — нет».

Он никому не рассказывал эту историю: за неё и куска хлеба не дадут.

ГЛАВА 5. РЕАНИМАЦИЯ

Транспорт вошёл в бункер через нижний шлюз — длинный бетонный коридор с прожекторами, поставленными так, чтобы слепить.

Они работали всегда: в нижний шлюз всё входило по умолчанию как подозрительное.

Закрытая платформа с телом выехала первой. Медики уже стояли у шлюза — в белых комбинезонах, с перчатками до локтя, в лёгких респираторах. Они не поздоровались с Проктором, и Проктор с ними тоже не здоровался. В бункере здоровались только сменщики в коридоре общежития.

Платформа прокатилась по коридору мимо Семёрки. Он проводил её взглядом.

Лицо объекта под прозрачным колпаком было таким же, как на плато. Колпак потел изнутри — значит, тело всё ещё выделяло тепло: ровно столько, чтобы не перейти в категорию «утилизация».

Проктор прошёл за платформой вторым. Он шёл молча: просто сопровождал груз по стандартной процедуре протокола Вето — в медблок объект должен был попасть под личным присмотром того, кто принимал его на поле.

Остальные члены Секции остались в общем коридоре. Их работа на сегодня закончилась. Ганка пошёл в оружейную. Серый — в мастерскую, к модулям. Третий — к себе, в каморку с терминалом, где он вёл личный лог. Безымянные разошлись по своим комнатам.

Семёрке не отдали приказа ни уйти, ни остаться. Он постоял в опустевшем коридоре, понимая, что идти ему некуда: в его четвёртой комнате, на двухъярусных койках, отсыпалась ночная смена, а за лишний шум там можно было поплатиться. До их подъёма оставалось четыре часа. Поэтому он просто пошёл за платформой — на расстоянии, раз уж никто не запретил.

Медблок на втором уровне был стандартным для Секции. Сюда привозили тех, кто возвращался с заданий неполным: с ожогами, переломами, осколками под кожей, с лёгкими отравлениями химией. Раз в неделю здесь вытаскивали пулю из чьего-нибудь плеча. Раз в месяц кому-нибудь ампутировали часть тела. Пару раз в год кого-нибудь не могли спасти — и тогда Вал писал в журнале одну строчку и шёл курить на технический балкон, единственное место в бункере, где он позволял себе никотин.

Два ряда боксов вдоль стены, между ними проход. В каждом — койка, стойка с препаратами, монитор, маленький шкаф для инструмента. Всё одинаковое. Если лечить одинаково, проще заменять — и пациентов, и медиков.

На нескольких койках уже кто-то лежал: Крейн из второго звена со сломанной ногой, безымянный номер с отравлением и женщина из обслуживающего персонала — у неё было что-то терапевтическое, Вал ещё не решил, что именно.

Его ввезли в шестой бокс справа. Это был дальний угловой бокс, который Вал обычно держал пустым «на случай чего-нибудь странного». Сегодня, похоже, как раз это и случилось.

Медик, который стоял над ним, был высокий, грузный, с лицом, на котором нельзя было прочитать усталость. Его звали Вал. В Секции его уважали, но никто не называл его по имени — его называли просто «медик», и этого было достаточно. Вал работал в бункере уже много лет — столько, что его путали с мебелью, и он не обижался на это.

Вал посмотрел на пациента по привычной линии диагностики: кожа, дыхание, зрачки, температура, губы.

В его взгляде мелькнуло удивление — короткое, почти служебное, как у человека, который увидел призрака и всё равно обязан заполнить карту.

— Он ещё жив, — сказал Вал негромко, самому себе.

Проктор подошёл ближе, но заходить в бокс не стал. Прислонился к косяку и сразу отошёл.

— Куратор сказал: гибернация.

— Гибернация, — согласился Вал.

— По приборам — да.

— А по-твоему?

Вал не ответил сразу: включил ещё один монитор, посмотрел, щёлкнул ручкой и посмотрел снова.

— По-моему, тоже гибернация. Только я таких гибернаций раньше не видел.

— Чем отличается?