Денис Жилимов – Цена пустоты (страница 5)

Первой мимо него прошла женщина средних лет, с перевязанной левой рукой. Одежда у неё была серая и чистая, лицо — усталое, но спокойное. Она не посмотрела на Семёрку. Шла к своему сектору, несла короткий нож с ограничителем и небольшой контейнер. На контейнере был номер — «47». У них тоже была нумерация.

Вторым прошёл парень — моложе него, лет четырнадцати. У него под глазом был старый глубокий шрам. Парень посмотрел на Семёрку с любопытством, без злобы. Так смотрят на коллегу из соседнего отдела: чужой, но из того же здания.

Третьим был старик — худой, сутулый, с тонкими кистями. У старика был стетоскоп — настоящий, медицинский. Семёрка сначала не понял, зачем падальщику стетоскоп. Потом понял: старик прикладывал его к грудным клеткам. Проверял, точно ли мёртв. Не от страха: если резать по живому, гормоны стресса портят продукт. Старик, видимо, был у них по проверке.

Инструменты у них были слишком хорошие для «диких».

Ножи с ограничителями — срез ровный, без рваных краёв. Гидравлические резаки, которые брали суставы с одного движения. Переносные крематории — от них пахло не огнём, а горячей работой.

Тела переставали быть собой в первые же минуты. Они становились сырьём.

Мясо — в контейнеры. Кости — в дробилки. Кожа и ткани, непригодные для людей, — в ванны с химией.

Запах пришёл не сразу: он собирался слоями, пока фильтры ещё делали вид, что справляются, а потом прорвался и поселился на коже. Густой, сладковатый, с химическим привкусом. Это был не просто запах смерти — пахло переработкой.

Над полем закружили мухи. Синтетические — в них жужжал моторчик. Они садились на плоть, впрыскивали ферменты и улетали.

Семёрка стоял в стороне.

Шлем писал всё. Желудок сжался и не отпускал.

Он пытался не смотреть, но глаза всё равно возвращались к той точке, где полчаса назад лежал человек с лицом. Сейчас там не было ни человека, ни лица.

Ганка подошёл сзади. Молча встал рядом. Тоже не смотрел.

Через минуту Ганка, не разжимая зубов, сказал:

— Первый раз всегда так.

— У тебя тоже был первый раз?

— У всех был.

— И что помогло?

— Ничего.

Пауза.

— Просто привыкаешь. Как к погоде.

Семёрка проглотил то, что поднялось к горлу, и кивнул. Кивок был коротким, экономным.

На поле в это время один из падальщиков взял лишнее. Он наклонился не к своему сектору, потянувшись к модулю, который шёл не в его очередь. Падальщик бросил быстрый взгляд на распорядителя, затем на Секцию, словно проверяя, нашёл ли он слепое окно. Он ошибся. Короткий сухой выстрел. Выстрел сделал Ганка. Он даже не опустил винтовку, чтобы посмотреть на результат.

Крот упал рядом с тем, что хотел забрать.

Движение на поле не прекратилось. Хор у края коротко махнул рукой. Двое подошли и уложили Крота рядом с остальными. Его доля перераспределилась.

Так здесь возвращали порядок: без крика, без паузы, без лишнего взгляда.

Семёрка отвернулся.

В этот раз он отвернулся не от тошноты, а от чего-то другого. Он ещё не знал, как это называется, но знал: если назовёт — будет хуже.

К Проктору подошёл Хор.

Семёрка даже перестал дышать: распорядитель и старший Секции работали на разных концах одной пищевой цепочки, и обычно их общение сводилось к безмолвной зелёной точке на наладоннике. То, что Хор нарушил дистанцию и подошёл сам, означало сбой в системе.

Они остановились в двух метрах друг от друга. Ни один не протянул руки. Рукопожатие в этом мире было редкостью — особенно на работе.

— Твой? — спросил Проктор, кивнув на тело Крота.

— Мой.

— Проблема?

— Нет. Первый за полгода. Редко.

— Сколько было до него?

— Семь.

— За сколько?

— За два года.

Проктор кивнул. Это была хорошая статистика. У Хора была дисциплина.

— Компенсация?

— Семье выплачу из общей кассы. По правилам.

— Сумма?

— Стандартная.

— Дети?

— Трое.

Проктор задумался на секунду. Потом сказал:

— Прибавь ещё десять процентов. Куратор разрешит. Спишу на издержки операции.

Хор поднял бровь — не из уважения, которого он никому не показывал, а из профессионального удивления. Проктор предлагал прибавку, на которой вообще никто никогда не настаивал.

— Почему?

Проктор пожал плечом.

— Дисциплина у тебя хорошая. У него осталось трое детей, Хор. Хочу, чтобы они выросли и пришли к тебе работать с такой же дисциплиной.

Хор медленно кивнул. Это был не жест милосердия, а аванс будущим сотрудникам.

— Передам семье, — сказал он.

Потом, без перехода:

— Что забираете?

— Всё, что мигает. Больше — по списку.

— Тот, в ремнях?

Хор кивнул в сторону транспорта, куда уносили тело с плато.

— Это не твоё, — сказал Проктор. — Забудь, что видел.

— Уже забыл.

Они постояли ещё секунду. Потом Хор повернулся и пошёл обратно к своим. Проктор пошёл к транспорту. Они больше сегодня не заговорят.

Семёрка наблюдал издалека. Крот лежал у края поля уже не как человек, а как строка в расчёте: компенсация, трое детей, десять процентов сверху. Проктор и Хор говорили без ненависти и без жалости — только сверяли тариф за ошибку. Семёрка поймал себя на том, что этот бесперебойный, деловой порядок пугает его гораздо меньше, чем должен был. И от этого стало стыдно.

Проктор подошёл к Семёрке.

Встал в полуметре. Не спешил.