Денис Жилимов – Цена пустоты (страница 2)

У входа в бункер стояли две створки.

Одну вдавило внутрь ударной волной, вторая держалась на одном петельном узле. За дверями была темнота — не пустая, а отключённая, как экран в режиме ожидания.

Проктор поставил двоих у проёма. Они встали, охраняя не двери, а символ.

Ганка пошёл по полю первым. Вес у него был лишний только на вид: он обходил тела легко почти бесшумно, не задевая их. Подошёл к первому крупному телу в броне, присел, одним движением провёл рукой под затылком, развернул голову, посмотрел на маркировку шлема. Вытащил из кармана маленькие кусачки; два щелчка — и из шва брони вышел короткий модуль. Ганка положил его в поясной контейнер, поднялся и пошёл к следующему.

Всё это заняло у него секунд двадцать.

Серый двигался медленнее: он наклонялся над телом, вытаскивал портативный щуп, касался им кожи за ухом, под челюстью, на запястье. Щуп пищал; Серый смотрел на экран, иногда кивал, иногда ничего не делал и переходил к следующему.

Третий работал с идентификатором. У него был самый тяжёлый инструмент — не по весу, по сути. Идентификатор прикладывался к запястью, шее или тому, что оставалось от лица, и пищал по-разному: коротко — совпадение в базе, дважды — частичное, длинно — ничего.

Длинно он пищал чаще всего.

Семёрке дали самое простое: собирать оружие. Он ходил от тела к телу, поднимал винтовки, пистолеты, обломки, складывал в две кучи — рабочее и в переплавку. Разделение шло по Ганкиным правилам, которые Семёрка учил уже несколько месяцев: если затвор ходит — рабочее; если затвор не ходит, но корпус цел — сойдёт; если нет корпуса — отходы.

Он старался не обращать внимания на лица.

Иногда не получалось.

Один из лежавших был одного возраста с ним. У него была разбита половина головы, а та половина, которая осталась, была невинной: гладкая кожа, веснушки, ресницы. Семёрка посмотрел на него дольше, чем нужно, потом отвернулся и сплюнул под ноги.

Проктор это видел. Он видел всё, но говорить пока не стал.

Через час-другой по краям плато начали собираться падальщики. Они не пересекали невидимую черту, держась на чётко выверенной дистанции. Ни один не сделал лишнего шага вперёд: все ждали, пока Секция закончит работу. Нарушители, рискнувшие нарушить уговор с Куратором, вылетали из списков навсегда, и здесь это знали все.

Впереди падальщиков стоял их распорядитель. Его звали Хор. Говорили, что когда-то у него было другое имя, но после работы с ядерными отходами у него испортилась кожа: стала глянцевой, будто покрытой тонкой плёнкой. Многие думали, что он андроид. Хор на это не обижался; он на этом зарабатывал — андроида сложнее обмануть.

Хор стоял у края и смотрел на Секцию. Ожидание было частью его работы.

Над плато кружили птицы.

— На раздачу подтянулись, — бросил Ганка.

— Всё по протоколу, — ответил Проктор, не оборачиваясь.

Семёрка задержал взгляд на Хоре. Тот тоже заметил Семёрку и чуть кивнул ему — коротко, без тепла. Семёрка отвёл глаза.

Секция жила простым принципом: сначала максимальная экстракция, потом контролируемая утилизация.

Кто-то из безымянных выдернул чип из разбитого шлема, не глядя на лицо под ним.

— Мы берём то, что можно использовать снова, — сказал он. — Они берут то, что можно использовать один раз.

— Честный раздел, — отозвался напарник.

— Не раздел. Порядок.

Проктор провёл взглядом по полю — точно считывал штрихкод.

— Продолжаем работу. Вам не за философствование платят. Всё, что мигает или содержит данные, — приоритет; всё, что разлагается, — вторично.

— А если мигает и уже пахнет? — спросил Семёрка.

Проктор не обернулся.

— Сначала считать данные, потом отключать биологию.

Короткий смех в канале — маленькая доза разрядки, чтобы не перегореть.

Проктор отошёл чуть в сторону, к большому камню на южном краю поля. Встал у него, не прислонился: он вообще никогда не прислонялся — ни к камню, ни к людям.

С южного края открывался вид на дорогу: не в горы, не в «город», а куда-то в сторону — в серую пустоту. Проктор встал у камня. Взгляд его замер на ленте пыли, уходящей туда, где двенадцать лет назад осталось его старое имя. Он простоял абсолютно неподвижно ровно шестьдесят секунд, отвернулся от дороги и вернулся к работе.

ГЛАВА 2. АТЛАНТ

К полудню поле уже почти разобрали.

Секция работала быстро, по списку: сначала мигающее, потом активное, потом пассивное; в конце — мёртвое, то, что не несло данных и шло просто как биомасса. К полудню первая и вторая категории были закрыты. Оставалось вычистить третью и передать всё остальное Хору.

У Ганки поясной контейнер был полон. Серый разложил на тряпке три ряда модулей и смотрел на них так, как смотрят на улов: искал редкое. Третий закончил с левым краем поля и методично перемещался к центру. Безымянные номера сворачивали провода и ставили метки.

У створок бункера старые ремонтные роботы латали металл; один из них вдруг задрал манипулятор — коротко, резко, будто что-то услышал. Замер на секунду, потом опустил манипулятор и продолжил работать.

Семёрка это заметил. Никто больше не обратил внимания: у роботов бывали такие жесты, объяснять их не пытались, списывали на сбой.

Так, по крайней мере, говорил Серый.

Ганка двигался ритмично, несмотря на свою массу.

Серый, напротив, двигался рывками: иногда замирал над телом, то быстро делал три-четыре касания подряд, то проходил мимо. Семёрка однажды спросил его, почему он так двигается, на что Серый ответил: «Я слушаю, где железо ещё говорит. Пока не услышу — стою; услышу — иду туда». Семёрка сначала решил, что это поэтика, а потом понял: Серый действительно слушал.

Третий шёл вдоль ряда тел, методично прикладывая идентификатор. Длинный писк. Снова длинный. Лиц в базах не значилось. Под ногами лежали худые, истощённые тела с бритыми головами и одинаковым ожогом в виде трёх полос на виске. Фанатики Понтифика стирали себя из всех баз до того, как выйти на свою последнюю задачу. Они не брали с собой ничего лишнего: ни документов, ни личных вещей. Только то, за чем сегодня пришла Секция. Третий делал короткий разрез, пинцет сухо щёлкал — и очередной дешёвый одноразовый имплант из-под кожи фанатика падал в контейнер.

На десятом теле он остановился.

Лицо у этого было не таким, как у остальных: без фанатской худобы, без бритой головы, без ожога из трёх полос на виске — знака посвящения. Лицо — разбитое, но обычное; волосы — грязные, длинные; одежда — не ритуальная, а военная форма с шевроном цитадели.

Он наклонился ниже. В кармане у мёртвого была бумажка, сложенная вчетверо; Третий достал её, развернул.

Это была записка: почерк неровный, чернила разведённые — такие делали из перегретого топлива. На бумажке было три слова: «Не ищи меня».

Третий долго смотрел на записку, потом записал её текст в свой личный лог.

Потом положил её обратно, застегнул карман и выпрямился.

Проктору он об этом не доложил: такие вещи в базе не значились. Куратору нужны были импланты, а не записки.

Под ногами тем временем уже начиналась другая работа.

В трещинах камня копошились слепые жуки-санитары в глянцевых, идеально чистых панцирях. Один из них торопливо подполз к свежей луже крови, замер, словно сканируя фон из боевых наркотиков, и брезгливо попятился назад в щель. Они будут ждать. Здесь даже разложение начнётся только тогда, когда плоть станет биологически нейтральной.

Для Секции Ноль всё это было рутиной.

Поэтому аномалия и ударила сильнее.

Семёрка отошёл к краю свалки. Он вбил в терминал команду «сверка данных по сектору», а сам дрожащими пальцами достал папиросу, стараясь смотреть куда угодно, только не на разбитые лица под ногами. Краем глаза он поймал тяжёлый взгляд Проктора. Старший всё видел, но отвернулся. Пока слабость не озвучена вслух, Секция делала вид, что её нет.

У края свалки, чуть в стороне, лежало тело.

Не в общей куче, не в позе «догнали». Лежало так, будто само выбрало место и легло. Голова повёрнута лицом к небу, руки сложены не аккуратно, но и не как у остальных.

Лицо было разбито, в пыли и засохшей крови, но в нём не было ни страха, ни муки, ни кривой гримасы, с которой обычно замирают в последний миг. Оно было спокойным.

Это было неправильно. Семёрка бросил окурок, достал сканер и навёл.

Сканер завис над телом, выдал веер предупреждений и умолк. На экране замерла надпись: «наноформы (уст.)». Архитектура не определялась, сигнатура оказалась настолько древней, что база данных выдала два варианта, оба плохих: «артефакт» или «ошибка сканирования».

Семёрка поморгал. Перезапустил сканер.

Надпись вернулась.

— Ганка, подойди.

Ганка подошёл, посмотрел на экран и на тело, присел и сказал тише обычного. Перчатка на мгновение сжала край сканера; взгляд метнулся от экрана к лицу в пыли.

— Старые наноформы. Такие должны были уже самоликвидироваться после задачи.