Денис Жилимов – Цена пустоты (страница 1)

Денис Жилимов

Цена пустоты

ПРОЛОГ. МЕЖДУ

Он лежал на камне и не двигался.

Двигаться ему было незачем: всё, что нужно было, он сделал. Остальное за него доделывал укол — тот, что ставят один раз в жизни: сначала возвращает тебе тело, потом забирает.

Воздух над плато вибрировал от остаточного жара турелей. Он чувствовал, как камень под его лопатками медленно остывает, забирая последнее тепло. Во рту появился металлический привкус, будто он облизал монетку: «Омега» выжигала слизистую, превращая дыхание в хрип сломанного механического насоса. Где-то на периферии зрения дрогнул дрон-разведчик, но ему было плевать. Он смотрел в небо: серая дымка наконец-то расходилась. Скоро рассвет, промелькнуло где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то похожее на мысль.

Укол действовал почти ювелирно: выбирал всё, что ещё осталось, и сжигал. Ирония во всей красе: он тоже, бывало, распоряжался чужими запасами без спроса — теперь счёт принесли ему.

Небо над ним стояло ровное, голубоватое, без облаков. Раньше такое небо его раздражало: его будто делали по шаблону, как потолки в казармах, чтобы ничто не отвлекало от задачи. Сегодня этот шаблон почему-то оказался к месту.

Где-то рядом ещё трещало остывающее железо, оседала пыль, и кто-то, возможно, ещё дышал, но он не проверял. Проверять было нечем: всё, что у него оставалось, он тратил на себя.

И всё-таки успел выбрать место — эта мысль пришла тихо, почти без гордости.

Место выбрать удаётся редко: большинство умирает, где придётся — в кровати, в кузове, в чужом подвале, под чужими приказами. А он лежал там, где хотел лежать, куда сам пришёл.

Он вспомнил девочку мельком — на большее укол сил не оставлял. Она ушла, не оглядываясь, но была жива, и этого было достаточно.

Зрение стало ровнее, хотя, может, это было уже и не зрение. «Омега» пыталась дожечь ткани, но наноботы, изъеденные годами употребления химии, не справлялись. Тепло уходило в камень, и тело медленно остывало.

Дыхание замедлилось, но глаза он не закрыл — закрывать их уже не было смысла.

Он подумал:

ГЛАВА 1. ПЛАТО

Бункер просыпался тихо.

В нём не было ни сирены, ни команды «подъём»: все просыпались сами и вовремя. Тех, кто просыпал, переводили на другие работы.

В коридоре второго уровня белый свет постепенно набирал яркость.

Тринадцать человек выходили из жилого сектора по одному, согласно своему месту в команде, чтобы в случае отказа системы безопасности коридор не забивался сразу. В Секции к таким мерам привыкли настолько, что никто уже не помнил, когда система безопасности отказывала в последний раз.

Первым должен был выйти Проктор.

Так было записано в порядке выхода, так повторяли на тренировках, и так Семёрка сам себе проговаривал каждое утро, пока стоял у двери своей комнаты. Но в этот раз он сорвался на полшага раньше: свет ударил по глазам, замок щёлкнул, и он, не дождавшись короткого жеста Проктора, уже оказался в коридоре.

— Назад, — сказал Проктор.

Он не повысил голос, но Семёрка всё равно замер.

Ганка, ещё не успев выйти из сектора, коротко усмехнулся носом.

— Решил проверить, работает ли коридор без старших?

Семёрка шагнул назад и коротко сказал:

— Ошибся.

— Ошибаются на складе, — ответил Проктор. — Здесь нарушают порядок.

Семёрка кивнул. Хотел сказать «понял», осознал, что это будет лишним, и промолчал.

Проктор стоял в коридоре. На нём была серая экипировка без знаков; ботинки подогнаны, ремни подтянуты, визор откинут на лоб. Лицо у него было узкое, сухое, почти каменное. Под глазами залегли глубокие, въевшиеся тени, а в нагрудном кармане разгрузки всегда позвякивала упаковка стимуляторов. В Секции знали: когда бы ни вырубился свет в жилом блоке, в каморке Проктора всегда горела тусклая лампа дежурного терминала.

За ним вышел Ганка — тяжёлый, грузный, с короткими пальцами, которые в перчатках смотрелись как обмотанные изолентой ручки инструмента. Ганка отвечал за оружие и трофейную технику. Он был в Секции девять лет; по неписаной шкале это делало его почти старшим, хотя старшим считался только Проктор, а за ним, дальше, Куратор.

Проходя мимо Семёрки, Ганка бросил взгляд на его руки.

— Пальцы убери. Видно, что трясутся.

Семёрка сжал ладони в кулаки, потом разжал: так было ещё заметнее.

Ганка хмыкнул.

Третьим вышел Серый. Лицо у него было под стать прозвищу — пепельное, стёртое. В Секции шептались, что он «слышит железо», но сам Серый таких разговоров не терпел. Для него не было магии — только опыт, благодаря которому его пальцы безошибочно вытягивали рабочую плату даже из безнадёжно разбитого модуля.

Четвёртым шёл Третий, тяжело сжимая в руке блок идентификатора. В Секции старались не смотреть на него — как не любили смотреть и на его работу. Третьему часто даже не нужен был прибор: его феноменальная память цеплялась за разбитые лица быстрее, чем сканер выдавал совпадение.

Остальные выходили без имён: только цифры на груди и одинаковые застёжки на воротниках. У двоих уже были прозвища — их произносили без усмешки.

Семёрка шёл последним, глотая пыль из-под чужих ботинок. Юношеский пушок на его щеках ещё не стёрся о жёсткие воротники брони, а пальцы то и дело нервно поправляли идеально чистую, не видевшую настоящей работы винтовку. Ганка, даже не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Эй, седьмой, ствол опусти, не на полигоне.

Имени у него не было — только цифра на груди.

Колонна прошла по коридору до внешнего шлюза.

Стены коридора «Тэта» были покрыты полимером, который поглощал звуки шагов. Секция Ноль двигалась по давно отработанной и заученной схеме. Ганка, проверяя свою винтовку, мельком взглянул на Семёрку: тот был слишком бледен.

— Не спится, малец?

— Здесь не спится, Ганка. Здесь просто отключаются, — ответил Семёрка, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Правильно. Сон — это когда тебе что-то снится.

Шлюз был двухконтурным: внутренняя дверь закрывалась раньше, чем открывалась внешняя. Между ними находился тамбур, в котором постоянно было холодно и пахло чем-то ржавым.

Внешняя дверь разошлась, и они вышли на плато.

Солнце висело над плато, тусклое и упрямое, как старая лампа с нитью накаливания.

Свет ложился ровно, без тени; камень под ним становился рабочим столом, на котором нужно было отделить полезное от ненужного.

Плато казалось безжизненным: в трещинах не было даже сорняков, а пыль лежала сухим, ровным слоем, как после фильтрации.

И на этом фоне лежали тела — слишком разные, чтобы сразу сложиться в одну картину.

Одни — в броне, ещё сохранявшей очертания человека; другие — раскрытые, как упаковка, которую вскрыли, не глядя на содержимое. Кто-то лежал так, будто его начали разбирать и бросили на середине.

Это больше походило не на финал боя, а на бойню.

Ганка коротко цокнул языком — у него это заменяло «много работы». Серый молча вытащил портативный терминал и активировал карту; на ней пошла сетка секторов, обновляющаяся по мере того, как его взгляд скользил по полю.

Третий посмотрел на ближайшие тела, прищурился и уже начал сортировать их в голове: фанатик, фанатик, фанатик, чужая броня, фанатик, невоенный — откуда тут невоенный? Отложил.

Семёрка просто смотрел.

— Подбери челюсть, — сказал ему сзади кто-то. — Работать мешает.

Семёрка захлопнул рот; ему стало жарко под визором, хотя было прохладно.

Проктор шагнул вперёд, остановился в пяти метрах от края поля и поднял руку. Короткое движение — будто он давал команду не людям, а собственному системному каналу.

— Без перекура, — сказал в канале чей-то голос.

— Перекур будет, когда закончится полезная биомасса, Ганка произнёс это с интонацией, с какой проверял затвор: привычно, не ожидая ответа.

Проктор не улыбнулся.

Семёрка не раз слышал, как Серый говорил, что у Проктора лицо, на котором улыбка — это дефект конструкции.

— Осмотр. Идентификация. Извлечение, — сказал Проктор в канал. — Оружие, функциональные компоненты, пригодные образцы.