Денис Сытин – Варварин (страница 4)
с той старой, глухой, невысказанной болью, что жила в этой земле и в
людях, ее населявших.
Глава 3: Первая кровь
Три дня пролетели в странном, дремотном ритме. Я вживался в роль
сельского фельдшера: обрабатывал ссадины, мерял давление, выписывал
направления в райцентр тем, кто мог и хотел туда ехать. Валентина
Степановна сменила гнев на милость, видя, что я не претендую на ее
авторитет и готов учиться. Мы вместе пили чай с вареньем из желтых слив,
и она рассказывала о хуторе, о людях, об их болячках – и физических, и
душевных. Я начал узнавать лица, имена, истории. Хутор постепенно
переставал быть декорацией, становясь живым организмом – старым,
немощным, но живым.
Ощущение тревоги, однако, не уходило. Оно притаилось, как зверь в
засаде, лишь изредка напоминая о себе обрывками разговоров у колодца или
быстрым, испуганным взглядом какой-нибудь старушки, провожавшей меня
вслед. Слово «Лиходей» больше не произносилось вслух в моем присутствии,
но я чувствовал его, это слово. Оно висело в воздухе, как запах грозы
перед дождем.
На четвертый день гроза грянула.
Утро было пасмурным, с низким серым небом, нависшим над хутором тяжелым,
влажным одеялом. Воздух был неподвижен и душен. Даже петухи кричали
как-то лениво и нехотя. Я как раз разбирал аптечку, пытаясь навести в
ней свой городской порядок, который безнадежно конфликтовал с творческим
хаосом Валентины Степановны.
В дверь резко постучали. Не привычный к этому стук – не спросив
«можно», не поздоровавшись. Просто три отрывистых, нервных удара. На
пороге стоял запыхавшийся подросток, Витька, тот самый, что горячился у
магазина. Лицо его было бледным, глаза выпучены от ужаса. – Доктор!
Берите сумку! К деду Пахому! – выпалил он, задыхаясь. – Он… он не
встает!
Валентина Степановна, не задавая лишних вопросов, уже совала мне в руки
старенький, потертый саквояж. Ее лицо стало жестким, собранным. – Беги,
Денис. Я знаю, где это. Догоню.
Я побежал за мальчишкой по пустынной улице. Ноги вязли в рыхлой земле,
серое небо давило на темя. Дом деда Пахома оказался на самом выезде из
хутора, у старого совхозного тока, от которой остался лишь покосившийся
остов. Дверь была распахнута. В сенцах стояла молодая женщина, вероятно,
внучка, и беззвучно плакала, прижимая к лицу краешек фартука.
В горнице было темно и на удивление прохладно. Пахло травами, воском и
чем-то тяжелым, сладковатым, что я сразу, еще на пороге, опознал как
запах смерти. На небольшой кровати, под лоскутным одеялом, лежал дед
Пахом. Тот самый крепкий, кряжистый старик, что всего пару дней назад
заходил к нам на ФАП пожаловаться на «колотья» в спине. Я тогда пошутил,
что это от жизни, и он засмеялся своим грудным, сильным смехом.
Теперь он лежал неподвижно. Я подошел ближе, и холодок пробежал по моей
спине. Лицо старика было абсолютно спокойным, без малейшей гримасы боли
или страдания. Но оно было… белым. Не мертвенной бледностью, а
какой-то неестественной, фарфоровой белизной, будто его вымыли и
отскребли дочиста. Губы были бескровны, почти белые.
Я механически достал перчатки, попытался нащупать пульс на запястье.
Кожа была холодной и сухой, как бумага. Пульса, конечно, не было. Я уже
собирался констатировать смерть, скорее всего, от инсульта или остановки
сердца – в таком возрасте это не редкость, – как мои пальцы сами собой
потянулись к векам, чтобы проверить реакцию зрачков.
И тут я увидел. Конъюнктива, внутренняя сторона век, которая обычно даже
у мертвых сохраняет легкий розоватый оттенок, была абсолютно белой.
Молочно-белой, без единого кровоподтека, без малейшего намека на
капилляры. Это было физиологически невозможно.
Я замер, не в силах отвести взгляд от этой жуткой, неестественной
белизны. Сердце заколотилось где-то в горле. В этот момент в избу вошла
Валентина Степановна. Она сняла платок, перекрестилась на икону в углу и
твердыми шагами подошла к печи. Она не стала щупать пульс. Она просто
посмотрела на лицо Пахома, и ее собственное лицо стало не просто суровым
– оно окаменело. Она наклонилась ниже, провела пальцем по его щеке,
потом осторожно оттянула ворот старой, потертой рубахи.