Денис Сытин – Варварин (страница 3)
настойки, и они благодарили именно ее, кивая мне с вежливым
безразличием. Потом привели мальчишку с рассеченной бровью – подрался.
Пока я накладывал шов, Валентина Степановна читала ему суровую лекцию о
дурости, но в конце сунула в карман леденец. «Чтобы слаще было терпеть
последствия своей глупости».
К полудню поток пациентов иссяк. Валентина Степановна ушла «на обед,
который у нормальных людей длится час», оставив меня за старшего. Я
вышел на крыльцо. Солнце стояло в зените, воздух над землей колыхался от
зноя. Напротив, у старого колодца-«журавля», собралась кучка мужиков. Их
разговор, ленивый и протяжный, долетал обрывками.
– …опять с Мойки не все гуси вернулись…
– …Лиходей, я те говорю… шатается…
– …бред сивой кобылы… волки, скорее…
– …волки так не душат… чистая кровь… и следов нет…
Я замер, невольно прислушиваясь. «Лиходей». Слово из бабушкиных сказок,
из страшных историй у костра. Оно прозвучало так буднично, так органично
вплелось в разговор о хозяйственных делах, что стало от этого еще жутче.
Мужики заметили мой взгляд, разом замолчали, кивнули сдержанно и
недружелюбно и стали медленно расходиться, словно нехотя отпуская свою
тревогу.
Решил пройтись. Ноги сами понесли меня по знакомым с детства тропам. Вот
Антошкин Яр – глубокий овраг на окраине, где мы когда-то строили штабы
из веток и прятали «секреты». Теперь он казался меньше, но глубже и
мрачнее. Ветер гулял по его дну, шелестя сухой, побуревшей травой, и
этот звук был похож на чье-то торопливое, шуршащее дыхание. По спине
пробежал холодок, хотя солнце пекло немилосердно.
А вот и белый колодец, сложенный из пористого ракушечника. Я зачерпнул
ладонями воду. Она была ледяной, обжигающе холодной, и невероятно
вкусной – чистой, с едва уловимым привкусом железа и глубины. Я пил, и
вода стекала по подбородку, и на секунду мне показалось, что я смываю с
себя всю городскую грязь, всю боль, всю усталость. Кажется, я простонал
от наслаждения. В этот миг все было просто и ясно: солнце, вода, земля
под ногами.
На обратном пути я увидел их. Семью. Мужчина, женщина и девочка лет
семи. Они шли по другой стороне улицы, не разговаривая, опустив глаза.
Одежда – темная, простая, почти нищенская, но чистая и опрятная. Но не
это бросилось в глаза. А их необычайная тишина. Они двигались бесшумно,
и казалось, даже воздух вокруг них не колыхался. Они были словно в
невидимом коконе, в поле абсолютного безмолвия. Это были те самые
«молчальники», о которых вполголоса упомянула Валентина Степановна.
Сектанты. Они прошли мимо, не подняв на меня глаз. Девочка несла в руках
тряпичную куклу – грубый самодельный крестик с намотанной тряпочкой
вместо тела. У куклы не было лица. От этого зрелища по коже пробежали
мурашки.
Вечером, возвращаясь к себе, я зашел в магазин «Уют» за хлебом. Внутри
было тесно и душно, пахло селедкой, дерюгой и сыростью. За прилавком
дремала женщина, а у единственной витрины с товарами стояли те же
мужики. Их разговор снова коснулся пропавшей скотины. Один, самый
молодой, горячился:
– Да надо ехать, искать! Последнюю корову задрали!
– Успокойся, Витька, – старший хмурил брови. – Нечего ночью по степи
шастать. Не твои это дела.
– Чьи? Лиходея? – парень фыркнул, но в его глазах, быстрых и
беспокойных, читался не скепсис, а настоящий животный страх. Он не
шутил. Он боялся.
Я вышел, оставив за спиной этот гул тревоги. На душе было тяжело и
неспокойно. Тихий хутор, на который я возлагал такие надежды, оказался
вовсе не тихим. Он был наполнен шепотами. Шелестом сухой травы в овраге.
Громким, звенящим молчанием людей в темной одежде. И страшным, сказочным
словом, которое висело в раскаленном воздухе, смешиваясь с запахом пыли
и полыни, – Лиходей.
Он был здесь. Я чувствовал это каждой клеткой своей кожи, своим
врачебным, обостренным чутьем. Как чувствуют приближение болезни еще до
появления первых симптомов. И мои собственные раны, ради залечивания
которых я сюда приехал, вдруг показались мелкими царапинами по сравнению