Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 8)

Сэра долго смотрела на Эйна. В её серо-зелёных глазах плясали странные огоньки — не то любопытство, не то настороженность, не то что-то третье, чему он не мог подобрать имени.

— То, что ты сделал там, на площади, — сказала она наконец. — Ты вышел и сказал правду. Не побоялся. Почему?

Эйн пожал плечами.

— Я не знаю. Просто… я больше не мог молчать. Я видел его имя. Я видел, кто он такой. И когда я смотрел на Пэта, я видел, что он невиновен. Это было… несправедливо. А я устал от несправедливости.

— Ты понимаешь, что после этого за тобой будут охотиться? Империя не прощает такого. Ты публично обвинил офицера. Ты помог бежать обвиняемому в ереси. Теперь ты — вне закона.

— Понимаю, — сказал Эйн. — Но я всё равно сделал это.

Сэра кивнула, будто ожидала такого ответа.

— И ещё, — добавил Эйн. — Я понял кое-что. То, что я вижу… это не будущее. Это суть. Истинное имя. Я думал, что могу предсказывать, но я ошибался. Я просто вижу, кто есть кто. И кто что есть.

Сэра прищурилась.

— И кто же я, по-твоему?

Эйн открыл белый глаз — полностью, не прячась. Над головой Сэры, как и вчера, висели слова: «Сэра. Горе. Три года. Ещё не конец».

— Ты — та, кто носит горе три года. И оно ещё не кончилось. Ты ищешь кого-то. Или что-то. И ты… не убийца по призванию. Ты стала ею, потому что так было нужно. Но внутри ты — другая.

Сэра молчала. Её лицо было неподвижным, как маска, но в глазах что-то дрогнуло.

— Что ты такое? — спросила она тихо.

Эйн посмотрел на свои руки. На них всё ещё были следы копоти — от вчерашнего пепелища и сегодняшнего бегства. Он подумал о том, что сказала ему Сэра в башне. Именная магия. Именник. Последний.

— Не знаю, — ответил он честно. — Правда. Не знаю.

Сэра смотрела на него долго, очень долго. Потом уголки её губ дрогнули в подобии улыбки — усталой, но настоящей.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, нам есть о чём поговорить.

Она поднялась, закинула сумку на плечо.

— Идём. До темноты нужно найти укрытие. А по дороге я расскажу тебе кое-что. О себе. О том, за чем я охочусь. И о том, почему твой дар — самое ценное и самое опасное, что есть в этом мире.

Она шагнула на тропу, и Эйн, помедлив мгновение, пошёл за ней. Пэт, кряхтя, поднялся и заковылял следом.

Впереди лежал долгий путь. Впервые в жизни Эйн не знал, куда он ведёт и чем закончится. Но впервые в жизни он чувствовал, что идёт в правильном направлении.

Потому что правда, которую он так долго прятал, наконец вышла на свет. И, как оказалось, она не убила его. Она его освободила.

А что будет дальше — покажет время. И белый глаз, который никогда не лжёт.

ГЛАВА 4. «ДОРОГА И ПОПУТЧИКИ»

«Говорят, дорога лечит. Врут. Дорога не лечит — она вытрясает из тебя всё лишнее, пока не останется только то, что ты есть на самом деле. А это, как правило, не самое красивое зрелище».

— Из дорожного дневника неизвестного наёмника (найден в заброшенном лагере, Вольные города)

---

Они шли уже пятый час. Вернее, не шли — карабкались, цепляясь за мокрые камни и скользя по глинистой жиже, которая здесь, на высоте, заменяла почву. Горная тропа, обозначенная на карте Сэры тонкой пунктирной линией с пометкой «старая, но проходимая», оказалась на деле руслом пересохшего ручья, заваленным обломками скал и колючим кустарником, который цеплялся за одежду, словно пытаясь удержать, не пустить дальше.

Эйн давно перестал чувствовать ноги. Они были где-то там, внизу, привязанные к телу условно, и каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в коленях и пояснице. Он не жаловался. Во-первых, некому. Во-вторых, Сэра шла первой, задавая темп, и на её лице, когда она изредка оборачивалась, не было ни тени усталости — только сосредоточенное, холодное спокойствие человека, для которого горы, дождь и холод были не испытанием, а привычным фоном. Жаловаться при ней казалось… стыдным.

Пэт плёлся последним, тяжело опираясь на суковатую палку, которую Сэра срезала ему ещё в лощине. Старик дышал хрипло, с присвистом, и Эйн несколько раз ловил себя на мысли, что нужно предложить привал, но каждый раз одёргивал себя. Сэра знала, что делает. Если она не останавливалась — значит, останавливаться было нельзя.

Тучи над горами снова сгустились, и к полудню, который они встретили под навесом огромного замшелого валуна, с неба посыпалась мелкая ледяная крупа — не снег, не дождь, а нечто среднее, секущее лицо и забивающееся за воротник. Эйн кутался в плащ Марта, но тот уже промок насквозь и противно лип к телу. Холод пробирался под рёбра, оседал в костях, и мысли становились вялыми, как осенние мухи.

Сэра остановилась только раз — у развилки, где старая тропа раздваивалась, уходя одной веткой вниз, в тёмную расщелину, а другой — вверх, на открытый всем ветрам скальный гребень. Она сверилась с картой, потом долго вглядывалась в даль, прищурившись, словно читала что-то, написанное на склонах гор. Эйн стоял рядом, пытаясь восстановить дыхание, и смотрел на неё.

Белый глаз он держал полуприкрытым. Слишком много всего было вокруг — камни, деревья, мох, птицы, прячущиеся в расщелинах, — и каждое несло своё имя, свою историю, и от этого мельтешения начинала болеть голова. Но иногда он всё же приоткрывал его, чтобы взглянуть на Сэру.

Над ней, как и прежде, висели слова: «Сэра. Горе. Три года. Ещё не конец».

Он уже привык к ним. Они стали частью её образа, как рыжие волосы или шрам через бровь. Но сегодня, в этом сером, промозглом свете, они казались ярче, отчётливее, словно сама дорога, вытрясая из человека всё лишнее, делала его истинную суть видимой.

— Нам туда, — сказала Сэра, сворачивая карту. Она указала на расщелину. — Там есть старая штольня. Заброшенная. Переночуем там, а утром двинемся дальше.

— Штольня? — переспросил Эйн. — Откуда ты знаешь?

— Знаю, — коротко ответила она и, не дожидаясь новых вопросов, шагнула в темноту расщелины.

Эйн вздохнул и пошёл за ней. Выбора не было.

---

Штольня оказалась длинной, узкой пещерой, уходящей глубоко в толщу горы. Когда-то здесь добывали что-то — не то серебро, не то железо, — но уже много лет, судя по толстому слою пыли и нетронутым паутинным занавесям, сюда не ступала нога человека. Сэра, впрочем, ориентировалась так, словно бывала здесь десятки раз. Она нашла сухое место в боковом ответвлении, где каменный пол был ровным, а с потолка не капало, и скомандовала привал.

Эйн опустился на холодный камень с чувством, близким к блаженству. Ноги гудели, спина ныла, но это была та приятная, честная усталость, которая приходит после долгого, трудного пути. Он стянул мокрый плащ, расстелил его на камнях — всё равно суше не станет — и прислонился спиной к стене.

Пэт, кряхтя, устроился в углу, вытянув больные ноги. Старик был бледен, на лбу выступила испарина, но глаза смотрели ясно. Он достал из-за пазухи тряпичный узелок, развернул — там оказались сухие травы, перевязанные нитками. Отделил несколько стеблей, сунул в рот и принялся жевать, морщась от горечи.

— Что это? — спросил Эйн.

— Горечавка, — ответил Пэт, не переставая жевать. — И ещё кое-что. Сердце поддержать. Старое оно у меня. А дорога длинная.

Сэра, сидевшая у входа в штольню и чистившая нож, бросила на старика короткий взгляд.

— Длинная, — подтвердила она. — Но для тебя — не вся. Завтра к полудню выйдем к тракту. Там разойдёмся.

Пэт перестал жевать. Его выцветшие глаза встретились с глазами Сэры.

— Куда же я пойду? В Серую Кромку мне ходу нет. В другие посёлки тоже — слухи разлетаются быстро. Империя ищет еретика. Меня узнают — сдадут.

— Это твоя забота, — холодно сказала Сэра. — Я тебя вытащила не для того, чтобы нянчиться. Ты свободен. Дальше — сам.

Повисла тишина. В ней слышно было только, как ветер свистит в расщелине да капли падают с потолка где-то в глубине штольни. Эйн смотрел на Пэта и видел, как на его лице борются обида, страх и усталость. Потом старик вздохнул, опустил голову.

— Что ж, — сказал он тихо. — И на том спасибо. Дальше… дальше видно будет.

Эйн хотел что-то сказать — возразить Сэре, предложить взять Пэта с собой, — но осёкся под её взглядом. В серо-зелёных глазах не было жестокости. Был расчёт. Она вела их по горам не просто так — она уводила от погони. И каждый лишний человек, каждый лишний рот, каждая лишняя слабость увеличивали шансы, что погоня их настигнет. Она не была бессердечной. Она была профессионалом.

И всё же внутри у Эйна что-то саднило. Он слишком хорошо помнил, каково это — когда от тебя отказываются.

---

Ночь опустилась на горы быстро, как падает топор палача. Ещё минуту назад в расщелину сочился серый, умирающий свет, а потом — раз! — и наступила тьма, плотная, почти осязаемая, которую не мог разогнать даже крошечный огонёк масляной лампы, зажжённой Сэрой.

Они сидели в круге дрожащего света, трое людей, заброшенных в каменное нутро горы, и каждый молчал о своём. Пэт, кажется, задремал, привалившись к стене. Его дыхание стало ровным, глубоким, и на лице, изрезанном морщинами, застыло выражение усталого покоя.

Сэра чистила нож. Это был не тот, что она купила у тележника, — другой, длиннее и тяжелее, с тёмным лезвием, на котором играли отблески лампы. Она водила по нему промасленной тряпицей медленно, ритмично, почти медитативно, и в этом движении было что-то завораживающее. Словно она не просто чистила оружие, а приводила в порядок собственные мысли.