Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 5)

Эйн кивнул. Старая башня — руины ещё доимперской постройки, стоявшие на скальном выступе над дорогой. Местные обходили её стороной. Говорили, там нечисто.

— Я буду там после заката. Если придёшь — поговорим. Если нет… — она пожала плечами. — Значит, я ошиблась в тебе. И ты будешь жить с тем, что сделал.

Она развернулась и пошла прочь — не быстрым шагом, но и не медленным. Так ходят люди, которые точно знают, куда идут, и не собираются ни перед кем отчитываться.

Эйн смотрел ей вслед. Ветер трепал рыжие пряди, выбившиеся из узла, и они горели на фоне серого неба, как маленький, непокорный огонь.

Он открыл белый глаз.

Над удаляющейся фигурой, прямо над рыжей головой, висели слова. Не те, что он ожидал. Не «убийца», не «охотница», не «чужая».

«Сэра. Горе. Три года. Ещё не конец».

Он прочитал их — и почувствовал, как свинец внутри, тот самый, что копился со вчерашней ночи, вдруг треснул. Не исчез, нет. Но в трещину просочилось что-то новое. Едкое, обжигающее, пугающее.

Надежда.

Или безумие.

В сущности, в такие моменты это одно и то же.

---

День тянулся бесконечно, как зубная боль. Эйн вернулся в кузницу, но работать не мог. Молот валился из рук, железо гнулось не туда, мысли разбегались, как испуганные овцы. Март, видя его состояние, ничего не говорил — только кряхтел и сам брался за работу, которую обычно доверял помощнику.

Эйн сидел на перевёрнутом ведре у входа, смотрел на серую морось и думал. Думал так, как не думал никогда в жизни.

Сэра. Кто она? Наёмница? Воровка? Беглая преступница? То, что она не из Империи, ясно. То, что она опасна, — ещё яснее. Человек, который покупает верёвку, способную выдержать вес тела, и метательные ножи, не собирается вышивать гладью. Но она увидела его. Не просто заметила белый глаз — она поняла, что за ним стоит. И она предложила выбор.

Прийти к башне. Или остаться.

Если он придёт — пути назад не будет. Он перестанет быть помощником кузнеца Эйном, который ни во что не вмешивается. Он станет кем-то другим. Кем — он не знал. И это пугало больше всего.

Если он не придёт — Пэт умрёт. Может, не сегодня. Может, инквизитор будет ехать долго, и у старика будет несколько дней или даже недель. Но итог один. Признание под пытками. Казнь. И ещё одно имя в списке тех, кого Эйн мог спасти и не спас.

«Три года. Ещё не конец».

Что это значит? Что у неё тоже есть кто-то, кого она не спасла? Что она, как и он, носит в себе вину и пытается её искупить?

Он не знал. Но эти слова, увиденные белым глазом, были правдой. А правда — единственное, чему он мог верить.

К вечеру морось прекратилась, но небо не прояснилось. Тучи висели низко, тяжёлые, набухшие, обещая к ночи настоящий дождь. Эйн поужинал — кусок чёрствого хлеба с вяленым мясом, — запил водой из ведра и вышел из кузницы.

Март сидел на пороге, курил трубку. Дым смешивался с сырым воздухом, стелился по земле, как туман.

— Куда на ночь глядя? — спросил он, не глядя на Эйна.

— Пройтись, — ответил Эйн. — Голова болит. Может, свежий воздух поможет.

Март хмыкнул. Помолчал. Потом сказал, всё так же глядя в сторону:

— Старая башня — дурное место. Не ходи туда.

Эйн замер. Откуда он…

— Я старый, — продолжал кузнец, не дожидаясь вопроса. — Но не слепой. И не глухой. Я видел, как ты смотрел на ту рыжую. И видел, куда она пошла, когда ушла с рынка. — Он затянулся, выпустил клуб дыма. — Я не знаю, что ты задумал. И знать не хочу. Но если ты решил влезть в то, во что влезать не следует… подумай ещё раз. И ещё раз. А потом — делай.

Он замолчал. Эйн стоял, не зная, что сказать.

— Утром вернусь, — выдавил он наконец.

— Ну-ну, — отозвался Март. — Ты это… поесть взял?

— Нет.

— Возьми. — Кузнец кивнул на узелок, лежащий у двери. — Там хлеб, сыр, вяленое мясо. И фляга с водой. И плащ запасной. Ночью холодно будет.

Эйн поднял узелок. В горле встал ком, мешающий говорить. Он молча кивнул и пошёл прочь, чувствуя спиной взгляд старого кузнеца.

---

Восточные ворота Серой Кромки были не воротами даже, а просто проёмом в каменной стене, сложенной ещё прадедами. Ни створок, ни решётки — только грубо отёсанные каменные столбы, увенчанные выветренными фигурами каких-то древних зверей, не то волков, не то медведей. За проёмом дорога серпантином уходила вниз, в долину, а справа от неё, на скальном выступе, чернел силуэт Старой башни.

Эйн шёл быстро, не оглядываясь. Морось снова началась, но теперь она была холоднее, злее, и ветер швырял её в лицо пригоршнями ледяных игл. Плащ, который дал Март, был старым, потёртым, но плотным, и Эйн кутался в него, как в броню.

Башня вырастала из скалы, словно была её продолжением. Сложенная из огромных, грубо отёсанных блоков чёрного камня, она казалась не построенной, а вырезанной — или выгрызенной — из самой горы. Ни окон, ни бойниц, только узкая щель входа, похожая на рот, искривлённый в безмолвном крике. Вокруг не было ничего — ни кустов, ни деревьев, ни травы. Только голый камень и ветер, который здесь, на высоте, выл и стонал, как живое существо.

Эйн остановился у входа. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Белый глаз ныл, но не сильно — скорее, предупреждающе, как пёс, который рычит на чужака, но пока не бросается.

Он переступил порог.

Внутри было темно, но не так, как должно быть в заброшенной башне. Темнота здесь была… старой. Плотной. Она пахла пылью, холодным камнем и чем-то ещё — сладковатым, пряным, как ладан в храме Света, но более древним. Эйн сделал несколько шагов и остановился, давая белому глазу привыкнуть.

И тогда он увидел её.

Сэра сидела на каменном выступе у дальней стены, подобрав ноги, и точила один из купленных ножей. Движения были плавными, ритмичными, почти гипнотическими. Рядом с ней, на плоском камне, горела маленькая масляная лампа — единственный источник света в этом каменном мешке. Пламя было крошечным, дрожащим, но его хватало, чтобы выхватить из темноты её лицо, сосредоточенное и спокойное.

Она подняла взгляд, когда он вошёл. Ни удивления, ни торжества. Только констатация факта.

— Пришёл.

— Пришёл, — эхом отозвался Эйн.

Она кивнула на камень напротив.

— Садись. Разговор будет долгим.

Он сел. Камень был холодным, как лёд, даже сквозь плащ.

Сэра отложила нож, поправила лампу, чтобы свет падал на них обоих, и посмотрела на Эйна долгим, изучающим взглядом. Таким, каким, наверное, лекарь смотрит на рану, прикидывая, с чего начать.

— Для начала, — сказала она, и голос её прозвучал в тишине башни глухо, но отчётливо, — расскажи мне, что ты видел. Всё. С самого начала. С того момента, как патруль въехал в посёлок.

Эйн сглотнул. Отступать было поздно. Да и некуда.

И он начал говорить.

Сначала медленно, подбирая слова, путаясь, останавливаясь. Потом быстрее, горячее, словно плотину прорвало. Он рассказал о белом глазе — впервые в жизни, кому-то, кроме матери. Рассказал о словах, которые видит над вещами и людьми. Рассказал о капитане Ренвальде и о том, что увидел над его головой: «Предатель. Сегодня ночью». Рассказал о пожаре, о своём страхе, о своём молчании. О Пэте. О «невиновен».

Он говорил и говорил, и с каждым словом внутри становилось легче — не намного, но достаточно, чтобы дышать полной грудью. Словно он всё это время тащил на спине мешок с камнями, а теперь снимал их один за другим.

Сэра слушала молча. Не перебивала, не задавала вопросов. Только иногда её пальцы, лежащие на рукояти ножа, чуть сжимались, а глаза в свете лампы становились темнее, глубже, опаснее.

Когда он закончил, в башне повисла тишина. Долгая. Густая. Слышно было только, как ветер воет снаружи да масло в лампе тихо потрескивает.

— Именная магия, — сказала наконец Сэра. Это был не вопрос.

— Что? — не понял Эйн.

— Твой дар. То, что ты видишь истинные имена вещей и людей. Это не уродство. Это древнейшая магия в мире. Именная. Её считали утерянной. Последних Именников истребили ещё до Разлома. — Она помолчала, глядя на него с новым выражением — не то уважения, не то тревоги. — Ты — ходячий артефакт, парень. И если кто-то узнает о тебе… Империя, Гильдия, кто угодно… за тобой начнут охоту. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы использовать.

Эйн молчал. В голове был туман.

— Но это потом, — продолжила Сэра, и голос её снова стал деловым, собранным. — Сейчас важно другое. Ты сказал, что видел над капитаном слово «Предатель». Это значит, что он не просто мразь, убившая семью старосты. Он предал кого-то. Или что-то. Империю? Присягу? Своих людей? Неважно. Важно то, что у него есть хозяин. Кто-то, кому он служит. И этот кто-то, скорее всего, связан с тем, за чем я охочусь уже три года.

Она замолчала, и Эйн увидел, как её лицо на мгновение потеряло маску профессионала. Под ней проступило что-то другое — боль, старая, запёкшаяся, но всё ещё живая.

— Три года, — тихо повторил он. — Я видел это. Над тобой. «Горе. Три года. Ещё не конец».