Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 4)

— Доказательств твоей невиновности нет, — подвёл итог Ренвальд. — А обвинение серьёзное. Ты будешь задержан до прибытия имперского инквизитора. Он проведёт дознание по всей форме.

По толпе пробежал вздох облегчения. «По всей форме» — это означало пытки. Имперские инквизиторы не утруждали себя долгими расспросами. У них были способы заставить говорить даже мёртвых, не то что старого знахаря. И никто не сомневался, что Пэт «признается». В чём угодно.

— Уведите его, — бросил Ренвальд солдатам.

Оспинный шагнул к Пэту, грубо схватил за плечо. Старик покачнулся, но устоял. Белобрысый парень замешкался, глядя на знахаря с каким-то странным выражением — не то вины, не то страха. Эйн поймал его взгляд и вдруг понял: белобрысый знает. Не всё, но достаточно, чтобы понимать — капитан лжёт. Но он ничего не скажет. Потому что он — солдат. А солдаты выполняют приказы.

Пэта повели. Толпа расступалась перед ним, как перед прокажённым. Кто-то сплюнул под ноги. Кто-то отвернулся. Женщина, у которой Пэт принимал роды прошлой весной, закрыла лицо руками и заплакала — но не вмешалась.

Эйн смотрел на это и чувствовал, как свинец внутри становится горячее.

Он мог бы выйти вперёд. Мог бы сказать: «Я видел. Я знаю, кто настоящий предатель». Мог бы спасти старика.

И умереть.

Потому что капитан Ренвальд не позволил бы свидетелю своих преступлений разгуливать на свободе. Эйна бы обвинили в соучастии, в клевете на офицера, в тенемагии — да в чём угодно. И казнили бы рядом с Пэтом. Или вместо него.

«Ничего не делай. Это не твоё дело».

Старая мантра. Старая, трусливая, удобная мантра, которая вчера стоила жизни семье старосты, а сегодня будет стоить жизни знахарю. А завтра? Кто будет завтра?

Эйн развернулся и пошёл прочь с площади. Ноги несли его сами, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места, от этих людей, от самого себя.

---

Рынок в Серой Кромке располагался у восточных ворот — несколько крытых прилавков, сложенных из грубого горного камня, да пяток телег, на которых заезжие торговцы раскладывали свой товар. В обычный день здесь было шумно, пахло пряностями, кожей и сушёной рыбой, сновали покупатели, кричали зазывалы. Сегодня рынок был почти пуст. Только пара местных баб торговала вяленым мясом и прошлогодними яблоками, да одинокий тележник с юга, застрявший в посёлке из-за распоряжения Ренвальда, угрюмо перебирал свой товар — связки верёвок, ножи, глиняную посуду, карты горных перевалов.

Эйн остановился у телеги, сам не зная зачем. Просто чтобы перевести дух. Прислонился спиной к холодному камню прилавка и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Пэта — спокойное, обречённое, полное того самого достоинства, которое белый глаз высветил над его головой.

«Невиновен».

А он, Эйн, снова промолчит.

— Верёвка, нож и карта.

Голос прозвучал неожиданно близко. Женский. Низкий, с хрипотцой, но не прокуренной, а какой-то… усталой. Так говорят люди, которые много молчат и мало спят.

Эйн открыл глаза.

У телеги стояла незнакомка. Он не видел её раньше в посёлке — а в Серой Кромке все друг друга знали. Женщина была невысокой, но в её фигуре чувствовалась собранная, пружинистая сила, как у горной рыси перед прыжком. Рыжие волосы — яркие, неестественно рыжие для этих мест, цвета осеннего клёна или пламени, — были туго стянуты в узел на затылке и сколоты простой деревянной шпилькой. Несколько выбившихся прядей прилипли к влажному от мороси лбу. Лицо, усыпанное веснушками, казалось бы почти девчоночьим, если бы не шрам — тонкий, белый, пересекающий правую бровь и уходящий к виску. И если бы не глаза. Серо-зелёные, как вода в горном озере перед грозой, они смотрели на мир с профессиональным, оценивающим спокойствием человека, который привык видеть людей насквозь.

Одета она была просто: кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги со стоптанными каблуками, серая рубаха, поверх неё — короткий стёганый жилет, усиленный металлическими пластинами в районе груди. На поясе висел узкий длинный кинжал в потёртых ножнах. С левой стороны — второй, поменьше. Левша, отметил Эйн машинально.

Тележник, обрадованный покупательницей, засуетился.

— Верёвка какая? Пеньковая, шёлковая, конопляная? Есть с пропиткой от гнили, есть…

— Крепкая, — перебила женщина. — Чтобы выдержала вес человека. И тонкая. Чтобы в кулаке умещалась.

Тележник осёкся, бросил на неё быстрый, испуганный взгляд, но переспрашивать не стал. Выложил на прилавок несколько мотков. Женщина перебрала их, выбрала один — пеньковую верёвку толщиной с мизинец, туго скрученную, с характерным горьковатым запахом смолы.

— Нож, — сказала она.

— Какой? Охотничий? Хозяйственный? Для мяса? Для…

— Метательный. С балансом. Или два. Или три, если есть.

Тележник сглотнул. Достал из-под прилавка коробку, обитую просаленной кожей, открыл. Внутри, на бархатной подкладке, лежали ножи — узкие, без гарды, с утяжелёнными рукоятями. Женщина взяла один, подбросила на левой ладони, проверяя вес, потом вторым движением, неуловимо быстрым, метнула в столб, подпиравший навес. Нож вошёл в дерево с глухим стуком, задрожал.

— Беру. Два. — Она выдернула нож из столба, даже не взглянув на него. — Карта.

— Какая местность?

— Южные горы. Перевалы. Тропы, которых нет на имперских картах.

Тележник замялся.

— Госпожа, имперских карт у меня и нет. А те, что есть… — он понизил голос, — …не для чужих глаз. Сами понимаете.

— Понимаю, — спокойно сказала женщина. — Поэтому и спрашиваю.

Она выложила на прилавок серебряную монету. Имперский соляр — тяжёлый, с выбитым знаком разделённого круга. Потом ещё одну. И ещё. Тележник смотрел на серебро, как зачарованный. Три соляра — это цена хорошей лошади.

— Есть одна, — сказал он хрипло. — Старая. Ещё до Разлома рисованная. Но точная. Я её не продаю… Но за три соляра… — он полез под телегу, долго гремел там какими-то ящиками, наконец извлёк свёрнутый в трубку пергамент, перевязанный выцветшей лентой. — Держите. Только… вы это, госпожа… я вам ничего не продавал.

— Разумеется, — женщина взяла карту, сунула за пазуху, не глядя.

И только после этого повернулась к Эйну.

Он стоял, привалившись к стене, и смотрел на неё. Вернее, пытался не смотреть, но взгляд сам собой возвращался к этой женщине, к её движениям — экономным, точным, лишённым всякой суеты. Так двигаются люди, которые привыкли, что любое лишнее движение может стоить им жизни.

— Ты видел что-то вчера ночью, — сказала она.

Не спросила. Констатировала.

Эйн вздрогнул. Внутри всё похолодело, а потом резко, рывком, стало горячо — словно кто-то плеснул масла в угли.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у него.

Женщина чуть склонила голову набок, разглядывая его. Не как мужчина разглядывает женщину или женщина мужчину. Как мастер разглядывает инструмент — прикидывая, на что он годен.

— Потому что ты единственный в посёлке, кто не смотрит на знахаря, — сказала она.

Эйн моргнул. Потом понял. Когда Пэта вели через площадь, все — все — смотрели на него. Кто со страхом, кто с жалостью, кто с затаённым злорадством. А он, Эйн, ушёл. Отвернулся. И именно это — отсутствие взгляда — заметила незнакомка.

— Я не… — начал он.

— Не ври, — перебила она. Голос был по-прежнему ровным, без угрозы, но в нём звенела сталь. — Ты плохо врёшь. У тебя на лице всё написано. Ты что-то видел. И это что-то не даёт тебе спать.

Эйн молчал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Белый глаз начал ныть сильнее, словно предупреждая об опасности. Он не знал, кто эта женщина. Она могла быть кем угодно — имперским агентом, охотницей за головами, просто сумасшедшей. Но что-то в её взгляде, в её голосе, в том, как она держалась, говорило: она не такая. Она не из Империи. Она не из тех, кто будет сжигать людей за тенемагию.

Или он просто хотел в это верить.

— Что тебе нужно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось не очень.

Женщина усмехнулась — одними уголками губ, почти незаметно.

— Уже лучше. Вопрос по делу. — Она сунула купленные ножи в петли на поясе, верёвку повесила через плечо. — Мне нужен человек, который умеет видеть правду. Ты умеешь. Я это вижу. Не спрашивай как — долго объяснять. Просто скажи: хочешь ли ты, чтобы тот, кто сжёг семью старосты, ответил за это?

Вопрос ударил под дых. Эйн сглотнул.

— Капитан… — начал он.

— Я знаю, кто это был, — снова перебила она. — Я не слепая. И не глухая. Я видела, как он смотрел на пожар. Я слышала, что он говорил сегодня на площади. Он — мразь. Но он — имперский офицер. Его слово против моего — ничего не стоит. А вот твоё… — она сделала паузу. — Твоё слово, если оно подтверждено чем-то, чего он не сможет опровергнуть, будет стоить очень дорого.

— Чем? — выдохнул Эйн.

Женщина посмотрела ему прямо в глаза. В серо-зелёных радужках плясали отблески серого неба.

— Этого я пока не знаю. Но ты знаешь. Ты что-то видел. Не просто видел, как он что-то делал. Ты видел то, чего не видят другие. — Она кивнула на его правый глаз, затянутый бельмом. — Я права?

Эйн не ответил. Да и не нужно было. Она всё поняла.

— Меня зовут Сэра, — сказала она. — Я здесь по делу. Но твоё дело… оно тоже стоит того, чтобы вмешаться. — Она бросила взгляд в сторону площади, откуда всё ещё доносился гул толпы. — У тебя есть время до вечера. Пэта будут держать в подвале дома старосты — то есть того, что от него осталось. Охрана — двое солдат. Капитан будет занят допросами. Если ты решишь, что хочешь, чтобы знахарь остался жив, а настоящий убийца ответил… — она помолчала. — Приходи к старой башне за восточными воротами. Знаешь, где это?