Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 3)

Он не спал. Вернулся в каморку после того, как толпа разошлась, лёг на топчан и пролежал до рассвета, глядя в потолок и слушая, как ветер воет в печной трубе. Сон не шёл — вместо него приходили картинки. Рыжая Лив, показывающая камешек. Жена Тобина, протягивающая краюху. Белое, беззвучное пламя, лижущее стены. И слова над головой капитана Ренвальда. «Предатель. Сегодня ночью».

Он снова и снова прокручивал в голове вчерашний день. Можно ли было что-то изменить? Подойти к старосте и сказать: «Этот человек опасен»? Над ним бы посмеялись. А если бы не посмеялись — что бы изменилось? Патруль всё равно был вооружён, имперский офицер обладал властью, а он, Эйн, был никем. Помощник кузнеца с белым глазом и дурной славой.

Но легче от этих мыслей не становилось. Потому что он знал. Знал и промолчал. И теперь четверо мертвы.

Он потёр лицо ладонями — кожа была сухой и горячей, хотя руки замёрзли. Белый глаз, как всегда после бессонной ночи, слегка ныл — тупая, глубинная боль где-то за глазницей, словно само глазное яблоко пыталось втянуться внутрь черепа, подальше от света. Он уже привык к этой боли. Как привык к словам, которые видел.

Сейчас над пепелищем не было ничего. Белый глаз смотрел на руины и видел пустоту — ни имён, ни сути, ни отголосков. Смерть стирала всё. Даже для его дара.

— Эйн!

Голос Марта прозвучал глухо, словно из-под воды. Эйн обернулся. Кузнец стоял в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был потерянный. Обычно Март казался несокрушимым, как наковальня, на которой работал. Сейчас он выглядел старым, уставшим и напуганным.

— Чего? — отозвался Эйн.

— Патруль… — Март сплюнул в сторону, но слюна вышла густая, с примесью угольной пыли. — Капитан ихний, Ренвальд, собирает народ на площади. Говорит, следствие будет. Виновного искать.

В груди у Эйна что-то оборвалось и ухнуло вниз, в холодную пустоту.

«Виновного».

Он знал, кто виновен. Знал, что капитан не будет искать себя.

— Идём, — бросил Март. — Надо быть. Не придёшь — хуже будет.

---

Площадь перед сгоревшим домом старосты была единственным ровным местом в Серой Кромке, если не считать рыночного пятачка у восточных ворот. Сейчас она была забита народом. Весь посёлок, от грудных младенцев до древних старух, выполз на холод, под моросящую взвесь, чтобы услышать, что скажет имперский офицер. Люди жались друг к другу, кутались в плащи, шали и просто тряпьё, намотанное поверх обычной одежды. Разговаривали вполголоса, и от этого множества тихих голосов над площадью стоял ровный, тревожный гул, похожий на звук пчелиного роя перед бурей.

Капитан Ренвальд стоял на деревянном помосте, который в обычные дни использовали для объявления налоговых указов и зачитывания имперских эдиктов. Он был в том же доспехе, что и вчера, — лёгкая бригантина с выбитым знаком Империи Солар, кругом, разделённым пополам. Только теперь на его плечи был наброшен белый плащ с капюшоном — знак того, что он выступает не просто как офицер, а как представитель Светоносного Престола. Плащ был чистым, неестественно белым среди серости и копоти, и это казалось неправильным. Оскорбительным.

Рядом с капитаном стояли двое его солдат. Тот самый белобрысый парень, которого Эйн видел вчера у кузницы, и ещё один — постарше, с лицом, изрытым оспой, и глазами, в которых не было ничего, кроме усталой злобы. Белобрысый смотрел в землю. Оспинный смотрел на толпу так, словно прикидывал, кого первым ударить, если начнётся бунт.

Эйн встал в задних рядах, прижавшись спиной к стене какого-то сарая. Отсюда было плохо видно, но хорошо слышно. Белый глаз он прикрыл — не из-за боли, а по привычке. Когда он смотрел на людей белым глазом, слова над их головами отвлекали, мешали сосредоточиться на обычном зрении. А сейчас ему нужно было видеть и слышать всё.

— Жители Серой Кромки, — начал Ренвальд.

Голос у него был такой же, как вчера: сухой, чёткий, без интонаций. Так говорят люди, которые не сомневаются в своём праве говорить.

— Сегодня ночью в вашем посёлке произошло чудовищное преступление. Убит имперский староста Тобин и его семья. Сожжены заживо магическим огнём. Это не просто убийство. Это — акт ереси. Вызов Империи Солар и самому Свету.

Толпа загудела громче. Кто-то всхлипнул. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Империя не оставит это без ответа, — продолжал Ренвальд, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию — холодное, жестокое удовлетворение. — Виновный будет найден. И наказан по всей строгости закона.

Эйн смотрел на капитана обоими глазами. Над его головой, чуть выше белого капюшона, всё ещё висели вчерашние слова: «Предатель. Сегодня ночью». Но теперь они были тусклыми, едва различимыми, словно написанные выцветшими чернилами на старой бумаге. Истина, которая уже сбылась.

— У меня есть основания полагать, — Ренвальд сделал паузу, обводя толпу взглядом, — что преступник находится среди вас. И я намерен найти его до заката.

Толпа ахнула. Не дружно, а волнами — сначала те, кто стоял ближе, потом задние ряды. Эйн почувствовал, как холод, и без того пробиравший до костей, стал ещё на градус ниже.

— Всем жителям предписывается оставаться в посёлке до окончания следствия. Любая попытка покинуть Серую Кромку будет расценена как признание вины. Мои люди начнут допросы немедленно. Тот, кто скрывает информацию, — соучастник. Соучастников ереси ждёт та же участь, что и еретиков.

Он замолчал. Тишина на площади стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. А потом Ренвальд поднял руку и указал куда-то в толпу.

— Начать я хочу с человека, который давно вызывает вопросы у благочестивых жителей этого посёлка. С человека, чьи занятия находятся на грани дозволенного Светом. С человека, которого вчера видели рядом с домом старосты незадолго до пожара.

Эйн проследил за его взглядом. Толпа расступилась, как вода перед носом лодки, и в образовавшемся проходе остался стоять один человек.

Старый Пэт.

Знахарь.

---

Пэту было за шестьдесят, а может, и за семьдесят — он сам не знал точно. В Серой Кромке он появился лет двадцать назад, пришёл с юга, из Вольных городов, и остался. Лечил травами, принимал роды, вправлял вывихи, заговаривал зубную боль. Денег почти не брал — брал едой, тканью, иногда старой одеждой. Жил в покосившейся хибаре на западном краю посёлка, держал козу и трёх кур, никому не мешал.

И все эти двадцать лет его подозревали в тенемагии.

Не потому, что были доказательства. А потому, что он был другим. Слишком тихим. Слишком много знающим о травах, которые не растут в этих горах. Слишком удачливым в лечении — его пациенты выздоравливали чаще, чем у других знахарей. А ещё он никогда не ходил в храм Света — маленькую часовенку, которую имперский наместник построил пять лет назад на восточном краю посёлка. Говорил, что Свет у него внутри, а камням кланяться не обучен.

Этого было достаточно.

Эйн смотрел на Пэта. Старик стоял, выпрямившись, несмотря на годы и больную спину. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора старого дуба, было спокойным. Только руки, сложенные на навершии посоха, чуть подрагивали — но, может быть, от холода.

Белый глаз Эйна видел над головой знахаря слова. Они были простыми и страшными в своей простоте: «Пэт. Невиновен. Страх. Достоинство».

«Невиновен».

Эйн знал это и без белого глаза. Знал, потому что Пэт лечил его мать перед смертью, и не взял за это ни монеты, ни даже курицы. Знал, потому что старик всегда был добр к нему — не жалостливо, а ровно, как к равному. Единственный во всём посёлке, кто никогда не смотрел на белый глаз Эйна с брезгливостью или страхом.

И теперь этот человек стоял перед толпой, обвинённый в том, чего не совершал, и молчал. Потому что что он мог сказать? Против слова имперского офицера слово деревенского знахаря не весило ничего.

— Пэт, сын Марены, — произнёс Ренвальд официальным тоном. — Ты обвиняешься в использовании запрещённой тенемагии, повлёкшем за собой смерть четырёх подданных Империи. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Пэт медленно поднял голову. Его глаза — выцветшие, голубые, почти прозрачные — встретились с глазами капитана.

— Я не делал этого, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я не владею тенемагией. Я никому не желал зла.

— Свидетели видели тебя вчера вечером у дома старосты, — отрезал Ренвальд. — Ты отрицаешь это?

— Я ходил к старосте, — спокойно ответил Пэт. — У его младшей дочери был жар. Я принёс отвар ивовой коры. Отдал жене старосты и ушёл. Это было за час до заката. Многие видели меня.

— Многие видели тебя у дома, — повторил Ренвальд с нажимом. — А пожар начался ночью. Кто докажет, что ты не вернулся?

В толпе зашептались. Эйн слышал обрывки: «…всегда был странным…», «…не ходит в храм…», «…а помните, у кузнеца корова поправилась после его трав? Не иначе как…».

Страх делал своё дело. Люди, ещё вчера здоровавшиеся с Пэтом и бравшие у него мазь от больных суставов, сейчас смотрели на него как на чужого. Как на угрозу. Потому что признать невиновность Пэта означало усомниться в словах имперского офицера. А это было опасно. Гораздо опаснее, чем пожертвовать одним старым знахарем.

Эйн почувствовал, как внутри закипает что-то горячее, вязкое, похожее на расплавленный свинец. Это была не ярость — до ярости он ещё не дорос. Это было отвращение. К себе. К толпе. К капитану, который стоял на помосте и смотрел на всё это с выражением скучающего хирурга, вскрывающего очередной нарыв.