Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 2)

Эйн моргнул. Отвёл взгляд, посмотрел снова. Слова не исчезли. Они пульсировали, как живое предупреждение. Это было не описание сути. Это был… приговор? Пророчество? Он не знал. Его дар никогда раньше не показывал ему будущего. Только правду настоящего. Но какая правда была в слове «сегодня ночью», если сейчас ещё утро, и патруль только въезжает в посёлок?

Внутри у него всё похолодело, хотя от горна за спиной всё ещё тянуло жаром.

— Эйн! — снова окликнул Март, уже громче. — Чего встал как вкопанный? Подкову греть иди. Не видишь, у них конь хромает?

Эйн заставил себя отмереть. Сделал шаг назад, в тень кузницы, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.

«Ничего не делай. Просто ничего не делай. Это не твоё дело».

Он повторял это про себя, как мантру, раздувая меха. Пламя в горне взревело, жадно набросившись на уголь. Не твоё дело. Он — помощник кузнеца. Сирота. Уродец с белым глазом, над которым посмеиваются дети и которого сторонятся взрослые. Его дело — гнуть железо, а не разгадывать небесные письмена над головами имперских офицеров.

Он доделал подкову. Принял заказ от одного из солдат — заменить сбитую подкову на лошади командира. Солдат был молодой, белобрысый, с испуганными, бегающими глазами. Над ним белый глаз Эйна прочитал: «Страх. Тоска. Дом». Обычные слова. Человеческие.

Командир спешился у дома старосты, не удостоив кузницу и взглядом. Звали его, как узнал Эйн из обрывков разговоров солдат, капитан Ренвальд. Прибыл с плановой проверкой налоговых книг и для «поддержания имперского порядка в приграничье». Говорил он отрывисто, глядя не на людей, а сквозь них, словно общался не с жителями посёлка, а с досадной помехой на пути к чему-то более важному.

Весь оставшийся день Эйн работал как автомат. Молот — вверх, молот — вниз. Железо гнулось, визжало, подчинялось. Он выполнял заказы, перебрасывался парой слов с Мартом, выпил кружку ледяной воды из ведра. А перед глазами стояли те два слова. «Предатель. Сегодня ночью».

К ночи небо над Серой Кромкой затянуло облаками, плотными и низкими, как ватное одеяло. Звёзд не было. Луны не было. Только тьма, густая, почти осязаемая, и холод, выползающий из расщелин в скалах. Посёлок затих рано. Имперцы разместились на постой в доме старосты — единственном двухэтажном строении с каменным первым этажом. Староста, грузный мужик по имени Тобин, с женой и двумя дочерьми, перебрался в летнюю пристройку.

Эйн лежал в своей каморке при кузнице, на жёстком топчане, застеленном бараньей шкурой, и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу — ни в зрячем, ни в слепом. Тишина стояла неестественная. Даже вездесущие собаки попрятались.

Он услышал первый крик, когда тьма за окном стала уже не просто отсутствием света, а чем-то имеющим вес и объём.

Крик был женский. Высокий, захлёбывающийся, полный не боли, а беспомощного, животного ужаса. Он прорезал тишину, как нож — гнилую ткань, и тут же стих, будто его заткнули. Эйн вскочил с топчана, сердце бешено заколотилось о рёбра.

Он бросился к окну — маленькому, затянутому мутной пылью, — и выглянул наружу.

Дом старосты горел.

Пламя было не обычным. Оно не было оранжевым или красным. Оно было белым. Ослепительно, неестественно белым, с голубоватым, ледяным отливом. Светоносное пламя. Магический огонь, который мог вызвать только тот, у кого есть осколок Первого Света или… доступ к запрещённой магии. Огонь пожирал старые, сухие брёвна с жадностью, которая не имела ничего общего с обычным горением. Он лизал стены, вырывался из окон, и в его беззвучном, яростном сиянии метались чёрные тени.

Эйн видел, как от дома бегут люди. Солдаты. Он узнал белобрысого парня — тот бежал без оружия, в одной рубахе, с искажённым ужасом лицом. За ним — ещё двое. Они не пытались тушить пожар. Они просто бежали прочь, в темноту, подальше от этого жуткого белого света.

Капитана Ренвальда среди них не было.

Эйн стоял у окна, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами. Он смотрел на горящий дом. Смотрел на белое, святотатственное пламя. И видел, как рушится крыша, как летят искры в равнодушное небо. Он знал, что в доме, в летней пристройке, семья старосты. Жена Тобина, полная, добрая женщина, всегда дававшая ему лишнюю краюху хлеба. И две девчонки, младшая из которых, рыжая Лив, только вчера показывала ему найденный в ручье красивый камешек.

Он мог бы что-то сделать. Не погасить огонь — это было выше человеческих сил. Но он мог бы рассказать. Днём. Когда увидел слова над головой капитана. Подойти к старосте, к Марту, к кому угодно и сказать: «С этим человеком что-то не так. Я это вижу». Над ним бы посмеялись. Его бы отругали. Может, даже выпороли за клевету на имперского офицера. Но он мог бы попытаться.

Он не попытался. Он решил, что это не его дело.

Эйн смотрел на огонь, который сжигал не его дом, и чувствовал, как внутри, под рёбрами, разрастается ледяная, чёрная пустота. Не страх. Не горе. Пустота. Место, где должно было быть действие, решение, поступок. Место, которое он сам выскоблил своим молчанием.

Он отвернулся от окна, когда крыша рухнула окончательно, подняв в воздух фонтан белых искр. Оделся. Вышел из каморки. В кузнице было темно и холодно, горн давно погас.

Снаружи уже собирался народ. Люди стояли молча, прижавшись друг к другу, и смотрели на догорающий остов дома. Свет белого пламени делал их лица похожими на лица мертвецов — выбеленными, с чёрными провалами глаз и ртов. Кто-то тихо плакал. Кто-то молился — не Имперскому Свету, а старым, горным богам, чьи имена здесь помнили лучше, чем имена имперских наместников.

Капитан Ренвальд стоял чуть поодаль, в окружении своих людей. Он был полностью одет, в доспехе, с мечом на поясе. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Ни тени скорби или удивления. Он смотрел на пожар, как смотрят на хорошо выполненную работу. Или на досадную, но неизбежную помеху.

Эйн поймал его взгляд. Ренвальд скользнул по нему равнодушно, как по пустому месту, и отвернулся. Над его головой, в свете догорающего дома, слова «Предатель. Сегодня ночью» всё ещё висели, но теперь они были тусклыми, словно исполнили своё предназначение и угасали, как и сам пожар.

Эйн перевёл взгляд на пепелище.

«Ничего не делай. Это не твоё дело».

Он повторял это всю жизнь. И сейчас, глядя на то, во что превратился дом старосты и его семья, он понял простую, как удар под дых, вещь. Его молчание — это тоже выбор. Его бездействие — это тоже действие. И за это действие теперь платят другие. Пепел в Серой Кромке пах не так, как всегда. Теперь он пах не каменной пылью и пережжённой глиной. Он пах жжёной плотью и горем, которое не сможет перемолоть ни одна земля в мире.

Эйн Дарро стоял в толпе, смотрел на руины и впервые в жизни жалел, что он — не просто уродец с белым глазом. Что он — тот, кто видит правду. И что он ничего, ничего с этой правдой не сделал.

В толпе, на другом конце площади, стояла женщина. Рыжие волосы, туго стянутые в узел, веснушки на бледном лице, шрам через правую бровь. Она не смотрела на пожар. Она смотрела на Эйна. И взгляд у неё был профессиональный, оценивающий. Взгляд человека, который привык находить в толпе тех, кто отличается. Тех, кто видит то, чего не видят другие.

Она заметила его белый глаз. И то, с каким выражением он смотрел на слова, которых она, конечно, не могла видеть, но чью тяжесть, казалось, ощущала в том, как напряглись его плечи.

Эйн её не заметил. Он ничего не замечал, кроме пепла, оседающего на его сапогах, и холодной, тяжёлой вины, которая поселилась в его груди и, кажется, решила остаться там навсегда.

Ветер с гор принёс запах снега. Даже здесь, на границе, зима никогда не уходила до конца. Она просто пряталась в ущельях, ждала своего часа, чтобы напомнить: тепло здесь — гость, а холод — хозяин. Эйн поёжился и поднял воротник куртки.

Он ещё не знал, что его прежняя жизнь кончилась. Она сгорела этой ночью вместе с домом старосты, вместе с его трусостью, вместе с детством, в котором можно было прятаться за слова «это не моё дело». Он стоял на пепелище своей старой жизни и смотрел, как гаснут последние белые искры. Вторая искра, рыжая и опасная, уже следила за ним из темноты.

ГЛАВА 2. «ЦЕНА МОЛЧАНИЯ»

«Империя Солар говорит: «Свет — это порядок. Тьма — это хаос». Но почему же тогда, когда свет гаснет, первыми гибнут те, кто не умел смотреть в темноту?»

— Из разговора в таверне «Кривой гвоздь», Вольные города

---

Утро навалилось на Серую Кромку тяжёлым, мокрым одеялом. Тучи, всю ночь висевшие над горами, к рассвету спустились ниже, цепляясь рваными краями за острые пики, и теперь сочились мелкой, противной моросью — не дождём даже, а взвесью воды в воздухе, от которой всё становилось серым, липким и безнадёжным. Пепелище на месте дома старосты дымилось до сих пор, хотя с пожара прошло больше шести часов. Белое пламя, сожравшее дерево, камень и плоть, оставило после себя не обычный уголь, а что-то другое — хрупкое, пористое, похожее на кости неведомого зверя, которые рассыпались в пыль от малейшего прикосновения.

Эйн стоял у края пепелища и смотрел на то, что осталось от семьи Тобина. Смотреть было не на что. Только серый прах, перемешанный с мокрой золой, и пара обугленных балок, торчащих из земли, как рёбра из разрытой могилы.