Денис Сытин – Осколки Первого Света (страница 12)

— Сейчас отдыхайте. Завтра я покажу вам путь до Карвена — более короткий, чем тот, что известен людям. И научу тебя, Эйн, говорить с вещами. Потому что читать имя — это только начало. Настоящая магия начинается, когда ты произносишь его вслух.

Она исчезла в темноте, оставив их вдвоём в огромном зале, под взглядом выцветших фресок и умирающей карты мира.

Эйн опустился на каменный пол. Ноги не держали. Рядом села Сэра — не близко, но и не далеко. Достала флягу, сделала глоток, молча протянула ему. Он взял, выпил. Вода была ледяной и пахла металлом.

— Ты веришь ей? — спросила Сэра.

— Я видел её имя. Там была правда.

— Правда — это не вся истина. Она может говорить правду и всё равно утаивать что-то. Я это знаю. Я сама так делаю.

Эйн подумал об этом. Потом кивнул.

— Да. Но у нас нет выбора. Она — единственная, кто знает, что происходит. И единственная, кто может научить меня… быть тем, кто я есть.

Сэра хмыкнула.

— «Быть тем, кто я есть». Красиво звучит. Только обычно это означает, что тебе придётся стать кем-то, кем ты никогда не был.

Они замолчали. Где-то в глубине башни, в темноте, куда ушла Орра, мерцал слабый золотистый свет — отблеск её татуировок. Или что-то другое. Эйн смотрел на этот свет и думал о том, что завтра начнётся его новая жизнь. Жизнь Именника. Жизнь того, кто ищет осколки разбитого бога. Жизнь, полная опасностей, тайн и, возможно, смерти.

И, как ни странно, он не чувствовал страха. Только странное, горькое, пьянящее чувство свободы.

Словно он наконец-то снял с плеч мешок с камнями, который тащил всю жизнь, и теперь, налегке, готов был идти куда угодно. Даже в темноту. Даже навстречу тому, что ждало его в конце этого пути.

Сэра, сидевшая рядом, вдруг тихо засмеялась. Эйн удивлённо посмотрел на неё.

— Ты чего?

— Да так, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Вспомнила. Ещё три дня назад я покупала верёвку и ножи, думая, что это будет обычное дело. А теперь сижу в башне, которой тысяча лет, с парнем, который видит имена, и слушаю рассказы о разбитом солнце. — Она покачала головой. — Жизнь — странная штука.

— Странная, — согласился Эйн. — Но, может, это и к лучшему.

— Может, — эхом отозвалась Сэра. — Посмотрим.

Она откинулась на каменный пол, подложив под голову сумку, и закрыла глаза. Эйн последовал её примеру. Камень был твёрдым и холодным, но он уже привык. Да и усталость брала своё.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон, — золотистый свет в глубине башни. Мерцающий. Ждущий. Как и всё в этом странном, древнем месте.

ГЛАВА 6. «ТОТ, КОГО КАЗНИЛИ»

«Мёртвые не возвращаются. Но иногда они и не уходят».

— Имперская пословица (запрещённая к употреблению в официальных документах)

---

Эйн проснулся не от звука — от его отсутствия.

Тишина в башне стояла такая глубокая, что в ней, казалось, можно было утонуть. Даже ветер, всю ночь вывший в расщелинах, стих, словно и он боялся нарушить покой этого места. Масляная лампа, которую Сэра оставила гореть, давно погасла — то ли масло кончилось, то ли кто-то её задул. Но тьма не была полной. От дальней стены, где скрылась Орра, сочился слабый, золотистый свет — тот самый, древний, живой, который Эйн уже научился узнавать.

Он лежал на холодном камне, завернувшись в плащ Марта, и смотрел в темноту. Что-то изменилось. Что-то неуловимое, как запах дыма за много вёрст от пожара. Он не мог сказать, что именно, но тело — то самое, кузнечное, привыкшее к жару горна и тяжести молота, — уже напряглось, готовое к опасности. Белый глаз открылся сам собой, раньше, чем он успел подумать.

И тогда он увидел.

В дальнем конце зала, у арки, ведущей в глубины башни, стоял человек.

Он не крался. Не прятался. Просто был там, где секунду назад была только пустота, и это отсутствие перехода — ни шагов, ни шороха, ни колебания воздуха — пугало больше, чем любой скрытный подкрад. Высокий, широкоплечий, закутанный в длинный плащ без знаков отличия, с глубоко надвинутым капюшоном, он стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел на них. Эйн чувствовал этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, лишённый всякого любопытства. Так смотрит не гость. Так смотрит тот, кто привык, что его появление — всегда плохая новость.

Рядом заворочалась Сэра. Она тоже проснулась — бесшумно, мгновенно, как просыпаются люди, привыкшие спать там, где сон может стоить жизни. Её рука скользнула к ножу, но не выхватила его — пока. Эйн боковым зрением увидел, как напряглись её плечи, как она чуть сместила вес, готовая вскочить и ударить в любую секунду.

Человек не двигался.

— Орра, — произнёс он.

Голос был низким, с хрипотцой — не прокуренной, а какой-то надтреснутой, словно его обладатель долгое время молчал, а до того — много кричал. В нём звенело что-то холодное, сдержанное, и под этой сдержанностью клокотала ярость — древняя, устоявшаяся, как хорошее вино, и оттого ещё более опасная.

— Я знаю, что ты здесь. И знаю, что ты меня слышишь. Выходи. Нам нужно поговорить.

Тишина. Потом — мягкие, почти неслышные шаги, и из золотистого полумрака выплыла Орра. Она была в том же сером балахоне, с распущенными белыми волосами, и татуировки на её руках слабо мерцали, словно отражая свет, идущий изнутри. Лицо её было спокойным, но Эйн, глядя на неё белым глазом, увидел, как над её головой дрогнули слова: «Страх. Вина. Надежда».

— Каэль, — сказала она, и в её голосе не было удивления. Только усталое признание неизбежного. — Ты пришёл.

Человек откинул капюшон.

Эйн увидел лицо, которое не соответствовало голосу. Молодое — лет двадцать пять, не больше, — с той породистой красотой, которая передаётся по наследству вместе с землями, титулами и правом смотреть на людей сверху вниз, даже когда они выше ростом. Светлые волосы, падающие на лоб небрежными прядями, выдавали в нём уроженца Светлых земель — там, в Империи Солар, таких называли «детьми Света» и верили, что сама магия Первого Осколка отметила их своим цветом. Высокие скулы, прямой нос, твёрдый подбородок — всё говорило о крови, которая веками не смешивалась с кровью простолюдинов. Но глаза…

Глаза у него были тёмные. Не карие, не чёрные — тёмные в том смысле, в каком тёмной бывает вода в глубоком колодце: ты смотришь и не видишь дна, только чувствуешь, что оно где-то там, далеко, и что в этой глубине живёт что-то, чему лучше не знать твоего имени. В них стояла такая всепоглощающая, спокойная, почти комфортная безнадёжность, что Эйн поёжился. Он видел разные глаза за свою жизнь — испуганные, злые, равнодушные, добрые. Но таких — никогда. Глаза человека, который однажды сделал выбор, уничтоживший его прежнюю жизнь, и с тех пор живёт в руинах этого выбора, не пытаясь их расчистить.

Сэра рядом с ним чуть слышно выдохнула. Не страх — узнавание. Она знала это лицо. Или думала, что знает.

— Каэль из рода Аррен, — произнесла она медленно, и в её голосе прорезалась та самая сталь, которая появлялась, когда она говорила о своей охоте. — Наследник Империи Солар. Тенемаг. Еретик. Казнённый два года назад по приказу Верховного Инквизитора. Публично. На главной площади Северска. Я читала отчёты.

Человек — Каэль — перевёл взгляд на неё. В его тёмных глазах что-то мелькнуло — не интерес, не угроза, а холодная, профессиональная оценка. Так оценщик в ломбарде смотрит на вещь, прикидывая, сколько она может стоить.

— Отчёты врут, — сказал он ровно. — Меня казнили. Просто я не умер. — Он помолчал. — А ты — Сэра Волт. Наёмница. Внедрена в Гильдию Теней три года назад. Ищешь того, кто убил твою семью. Пока безуспешно.

Сэра побледнела. Её пальцы сжались на рукояти ножа.

— Откуда ты…

— Я тоже читаю отчёты. — Каэль усмехнулся, но усмешка вышла безжизненной, как трещина на мёртвом дереве. — У меня было два года, чтобы научиться. Тюремная камера, даже если она находится в твоей собственной голове, располагает к чтению.

Орра, всё это время стоявшая между ними, подняла руку. Жест был простым, но в нём чувствовалась такая древняя власть, что и Сэра, и Каэль замолчали, не сговариваясь.

— Достаточно, — сказала она тихо. — Вы оба здесь, потому что я этого хотела. Потому что мир меняется, и старые счёты — не то, что спасёт его от нового огня. — Она посмотрела на Каэля. — Ты злишься на меня. Это справедливо. Я знала, что ты жив, и молчала. Я позволила тебе два года гнить в изгнании, среди теней и воспоминаний. У меня были причины.

— Причины, — повторил Каэль, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое — горечь, старая, как сам Разлом. — Ты знала, что я не умер. Знала, что Лисса подписала приговор не для того, чтобы убить, а чтобы спасти. Знала, что я жив, и позволила миру верить в мою смерть. Ты позволила моему имени стать синонимом предательства. Моему роду — быть опозоренным. Моей сестре — нести бремя палача, зная, что жертва жива. — Он шагнул к ней, и Эйн увидел, как в тёмных глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. — Два года, Орра. Два года я был мёртв для всех, кто меня знал. Для тех, кого я любил. Для тех, кто любил меня. И всё это время ты знала. И молчала. Почему?

Тишина в зале стала такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Эйн задержал дыхание. Сэра, он чувствовал, делала то же самое. Они оба стали невольными свидетелями чего-то очень личного, очень древнего и очень опасного.