Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 9)
Варвара скинула суконную тальму, оставшись в одном коричневом платье и шерстяном душевнике. Наклонилась, встала на колени прямо в сухую, колкую ледяную пыль и просунула сначала саквояж, а затем пролезла сама, ободрав плечо об острый сосновый заноз.
Внутри бани было не просто холодно — здесь стоял стерильный, вымороженный погребной застой.
Воздух пах не парным духом или березовым веником. На языке оседал плотный, горький привкус сырой сажи, старой известки и того самого карболового настоя, которым Арина Мокеева обмывала умерших рожениц перед укладкой в домовину.
Варвара поднялась с колен, вытирая испачканный в саже фартук.
Каменка стояла разрушенной. Валуны, обгоревшие докрасна в былые годы, рассыпались по полу мелким, серым щебнем. На широком лавочном полке, выскобленном когда-то до белизны, лежал густой слой седого инея.
Но иней на полке был неровным.
Посредине лавки тянулась широкая, гладкая полоса, где иней был соскоблен или вытерт сукном. Форма этой полосы повторяла силуэт лежащего на боку человека — с согнутыми в коленях ногами и прижатыми к груди локтями. На деревянной поверхности полка, там, где должно было находиться лицо лежащего, остался глубокий, темный след от человеческого дыхания — круглый провал в инее, по краям которого застыли игольчатые ледяные кристаллы.
Варвара подошла ближе, держа перед собой зажженную спичку.
Маленький желтый огонек дрожал, тень от ее руки металась по бревенчатой стене, превращая сучки в черные, неподвижные зрачки.
Под лавкой, в сухой угольной трухе, что-то блеснуло.
Варвара опустилась на корточки и выпростала из-под мокрого бревна предмет.
Это был кусок свадебной ленты.
Посконная, широкая лента алого цвета, какими в Липовом Яру невесты заплетали косы перед венцом. Лента была измята, пропитана речным илом и разрезана посередине слитным, ровным ударом тяжелого ножа. На ее конце завязался тугой узел, сквозь который аккуратными, мелкими стежками проходила та самая бурая сученая нить.
Варвара поднесла ленту к самому лицу.
От ткани пахло не духовной водой и не сундучным зверобоем. От ленты тянуло свежим, незажившим запахом человеческой сукровицы.
— Акулина... — выдохнула Варвара.
Спичка в ее пальцах дернулась и погасла, обожгла подушечку большого пальца. Баня погрузилась в сизую, предрассветную полутьму, проникавшую сквозь выбитое оконце парной.
В этой полутьме Варвара увидела стену.
На белёной стене у каменки, где тридцать лет висели пучки сушёной пижмы и полыни, темнел узор.
Это была не плесень. Сквозь известку изнутри бревна проступала красная нить. Она не висела на гвоздях — она выходила из древесины, делала ровный стежок в три вершка и снова уходила под кору, образуя на стене гигантские, корявые буквы.
Варвара шагнула к стене, чувствуя, как у нее онемели кончики пальцев на руках.
Первая буква была выведена с глубоким материнским наклоном:
А
За ней шли остальные:
Р И Н А
Варвара прижала ладонь к стене прямо поверх выведенного имени.
Известка под её пальцами оказалась тёплой. Не раскаленной, как ключ Мирона, а живой, имеющей температуру человеческого тела — тридцать шесть и шесть по Цельсию. Сухая штукатурка едва заметно пульсировала, точно за осиновым бревном билась глубокая, скрытая вена.
Варвара перевела взгляд вниз, на крашеный пол парной.
Под лавкой, где лежала углистая труха, тянулась дорожка.
Это не были следы сапог. На рассохшихся сосновых половицах остались отпечатки босых, узких девичьих ног. Отпечатки велели не к прогнившему лазу у реки, откуда пришла Варвара. Они шли от полка прямо к запертой двери предбанника.
Каждый отпечаток был глубок, выжжен в дереве до черной обугленной корки, а между шагами на полу запеклись мелкие, круглые капли бурой сукровицы.
У самой двери следы останавливались.
Там, где дубовый засов входил в железные скобы, деревянная плаха двери была изъедена глубокими, длинными царапинами.
Это были не следы топора или железного лома.
Дверь драли человеческими ногтями.
Глубокие, параллельные борозды уходили в сухую осину на полвершка. На дне каждой борозды застряли мелкие обломки посиневших роговых пластин и сухие, серые нити человеческой кожи.
Акулина Вяземская не умерла во время обряда.
Её не вынесли из бани мертвой до рассвета, как сказывал Мирон на сходе. Её заперли здесь — живую, с зашитым, немым ртом, с красной нитью в губах — и оставили на всю ночь в промёрзшей парной у гаснущей каменки.
Она билась о дверь. Она драла осиновые плахи ногтями, пока не сорвала их до самого мяса, а за дверью — в сенях или на крыльце — стояли люди.
И среди этих людей была Арина Мокеева.
Варвара отступила на шаг, больно ударившись затылком об угол разрушенной каменки.
В горле у нее встал ледяной, тошнотворный комок. Все её медицинские аккуратные теории, все размышления о «невротическом спазме» и «массовой истерии» рассыпались в пыль перед этой осиновой дверью, хранящей следы сорванных ногтей семнадцатилетней девки.
— Мама... — прошептала Варвара в пустую, сизую тьму бани. — Зачем?..
Баня не ответила.
Но из-за стены — из самой толщи осинового бревна, прямо над выведенным кровью именем Арины — снова донесся звук.
Это был не стук.
Это был сухой, слитный, нарастающий звук прохождения натянутой нити сквозь сухую древесину и человеческую плоть.
Звук шел прямо из-под лавки, где лежала свадебная лента.
Лавочная доска под ногами Варвары треснула пополам.
Из щели выпростался бурый, волокнистый узел. Он натянулся, звякнул, как гитарная струна, и ушел вверх — к потолку, пробивая известку и увлекая за собой сухую, пахнущую дегтем стружку.
А со стороны реки Вежи, сквозь выбитое оконце парной, донесся чистый, невинный, девичий смех.
Так смеются невесты перед венчанием, когда их ведут под венец в белом платке и красных сапожках.
Варвара схватила саквояж, бросилась к прогнившему лазу под полком и выскочила на берег Вежи, задыхаясь на морозном, режущем ветру.
За её спиной старая баня Мокеевых снова затихла. Дым над её крышей погас.
Но в руке Варвары — прямо в сжатом кулаке, где она держала свадебную ленту Акулины, — лежал сухой, костяной пенёк переломленной материнской иглы.
Глава 7. Человек, который не слышит
К пятому дню вымороженная сушь над Липовым Яром сменилась глухим, тяжелым падением серого снега. Крупа больше не сеялась — с невысокого, набрякшего брюха неба валились широкие, мокрые хлопья. Они залепляли глаза, оседали на шерстяной тальме Варвары серыми влажными комьями и с тихим, непрерывным шипением таяли на горячей жести её медицинского саквояжа.
Дом Вяземских стоял на самом заворском краю деревни, у начала старого волока, где сосновый бор подступал к огородам почти вплотную.
Это было двухэтажное, срубленное из тяжелого лиственничника дворовое копьё. Было видно, что когда-то Елисеев отец держал здешнюю сплавную пристань и скупку леса: ворота вели в широкий, мощёный плахами крытый двор, заплоты стояли в человеческий рост, а над крыльцом ещё сохранялась резная, хотя и потемневшая от сырости подзора. Но теперь дом казался мёртвым. Все четыре окна нижнего венца были наглухо забиты крест-накрест сосновыми горбылями, за которыми темнела плотная, пропитанная смолой пакля.
Варвара поднялась по широким, крытым ледяной коркой ступеням и постучала.
Щеколда не отозвалась. Лишь сквозь щель над порогом тянуло густым, тяжелым духом застоявшегося капустного рассола, сырого конского пуха и прелой, вылежанной в погребе соломы.
Варвара ударила еще раз — тяжелым медным уголком саквояжа.
За дверью, глубоко в сенях, тяжело и неохотно шагнули. Сапог не скреб по сосновым доскам — его волокли, словно подошва была вырезана из тяжелого, размокшего в воде дуба.