Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 10)
Дверь отворилась на вершок.
В щели показалось лицо Елисея Вяземского. Ему было около тридцати, но в глубоких, забитых серым углем складках возле носа уже оседала старушечья мягкость. Русые, редкие волосы падали на лбом нечёсаными пасмами, белки глаз пожелтели, а зрачки были сужены в два крошечных, оловянных укола, несмотря на сумерки. Он был в одной посконной пестрядной рубахе с расстёгнутым воротом, из-под которого видна была бледная, незагорелая шея с редкими красными прыщами.
— Чего тебе, Петровна? — просипел он. Голос его был плоским, сухим, словно в гортани у него просыпали горсть сухой овсяной шелухи. — Нет у меня больных. И баб нет.
— Я к тебе, Елисей, — Варвара ладонью уперлась в осиновый косяк, не давая ему захлопнуть плаху. Кожа у нее на пальцах горела от мороза. — Пропусти.
— Нечего в избе делать. Снег во двор неси.
— Я о свадебной ленте спросить пришла.
Елисей замер. Пальцы его, вцепленные в край осиновой двери, судорожно побелели на суставах, ногти сбитые, чёрные от грязи, со звонким, сухим щелчком впились в древесину. Он не ответил сразу. В глубине темных, незамещенных сеней тихо и глубоко заныла от сквозняка незакрытая отдушина:
— Нет у меня никаких лент, — сказал он наконец. Фраза выскочила у него слишком быстро, ровно, словно он заучивал её всю прошлую ночь. — Акулина осенью ещё ушла. После Покрова. Собрала узлы, ленты забрала да и подалась к дядьке в Усолье. На подводе уехала. Я её не удерживал. Бабья воля — она как вода в Веже, куда поклонится, туда и течёт.
Варвара смотрела прямо в его оловянные зрачки.
— На подводе, говоришь?
— На подводе.
— Через Вежу?по перволедью?
— Через Вежу.
Варвара сделала шаг вперед, плечом отжимая тяжелую плаху. Елисей отступил — не от силы, а словно в нём надломилась какая-то внутренняя, натянутая до предела жила.
Горница была тёмной, глубокой. Единственная лампада у божницы не горела, фитиль утонул в застывшем, пожелтевшем сале. На столе стояла неочищенная деревянная миска с остатками холодной лемешки, поверх которой плавала серая плёнка. В углу, под заколоченным окном, на суконном тулупе лежали Елисеевы сапоги — сухие, покрытые ровным слоем лесной пыли, с чистыми, нетронутыми дегтем головками.
Человек, который уезжает на подводе через Вежу, не оставляет свои свадебные сапоги сохнуть под закрытыми ставнями.
Варвара поставила саквояж на край лавки.
— Ты лжёшь, Елисей.
Елисей встал у печи, прижавшись лопатками к холодной известке. Руки он судорожно спрятал в широкие рукава пестрядной рубахи, но Варвара успела заметить: тыльная сторона его левой ладони была сплошь испещрена мелкими, короткими царапинами — ровными, параллельными, словно по коже провели острыми, детскими ногтями.
— Сказано тебе — ушла, — повторил он, избегая смотреть на дверь, вешавшую в закрытую боковую светлицу. — Мирон Евсеевич тоже знает. Он сам подводу наряжал. Спроси у него, если мне ведомости нет.
— Я была в старой бане, — тихо произнесла Варвара.
В горнице мгновенно стало так тихо, что было слышно, как в перекрытии потолка, над самым накатником, медленно и ритмично точит сухую сосну жук-древоточец.
Елисей не шелохнулся. Лишь его нижняя губа едва заметно дернулась влево, оттягивая угол рта к подбородку.
А затем из боковой светлицы — той самой, куда вела низкая, забранная железным засовом дубовая дверь, — донесся звук.
Это был не шаг. И не стук.
Внутри закрытой, заколоченной комнаты, где три месяца никто не жил, тяжело и отчетливо прогнулась рассохшаяся сосновая половица.
И тут же опустилась назад.
Варвара сделала шаг к запертой двери светлицы.
— Не заходи! — рявкнул Елисей.
Его голос сорвался на дикий, петушиный фальцет. Он выскочил из-за печного чела, наотмашь перехватывая Варвару за локоть. Его пальцы — сухие, горячие, с въевшимся под ногти запахом прелого хлеба — впились в шерстяную ткань её платья с такой силой, что затрещали нити шва.
— Не смей туды ходить! Там покойница лежала! Отец там покойный три недели на столе сох, пока земли не дали! Там лихорадка!
Варвара не уклонилась. Она поворачивала к нему лицо — спокойное, бледное, со строгими, прозрачными глазами земского фельдшера, привыкшего к буйным пьяницам и роженицам в бреду.
— Пусти, Елисей.
— Не пущу!
— Пусти, а то я сейчас на улицу выйду и кликну Никифора с Федюшкой. И скажу, что ты в светлице Акулинино тело прячешь.
Елисей отшатнулся, словно его ударили по лицу мокрой овчинной руковицей. Пальцы его разжались. Он попятился к печке, хватаясь за выскобленный шесток, и его грудная клетка под пестрядью начала ходить часто и дробно, как у загнанного в болото селезня.
Варвара подошла к светлице.
Засов был простым — тяжелый железный клин, вставленный в кованую скобу. Металл был холоден, покрыт мелкой, игольчатой сыпью ржавчины. Варвара поддела клин пальцами, с силой потянула вверх.
Засов вышел со слитным, сухим визгом:
Дверь отворилась тяжело, задевая за опустившийся сосновый порог.
Из светлицы вырвался густой, неподвижный пласт воздуха.
От него не пахло лихорадкой или лечебными травами. Оттуда разило мокрым речным илом, прелым болотным мхом, горелой сученой дратвой и глубоким, тошнотворным запахом застоявшейся, сукровичной гнили.
Светлица была пуста.
На окнах висели тяжелые, серые холстины. Посреди горницы стоял голый дубовый стол, на котором остался светлый, не запыленный прямоугольник — след от стоявшего здесь когда-то гроба. В углу под божницей стоял сундук с сорванным замком.
Но звук шёл не от стола.
Варвара опустила взгляд на пол. Половицы здесь были широкими, трехвершковыми, вытесанными из цельных сосновых кряжей. В левом углу, у самой печной разделки, одна из плах лежала неровно: её край поднялся над остальным полом на вершок, а в щели между бревнами чернела глубокая пустота подполья.
Варвара опустилась на колени, не обращая внимания на сосновые занозы, впившиеся в ткань юбки.
Под половицей, в сухом подпольном суглинке, лежало свернутье.
Это был не узел и не перичина. Под досками лежало свадебное платье Акулины Вяземской.
Широкий подол из белого узорчатого кумача, вышитый по рукавам алой гарусной нитью, был измят, сломан и скручен в тяжелый, тугой жгут. Ткань потемнела: от подола к вороту шли широкие, посконные потеки черного, высохшего ила и запекшейся, сукровичной бурости.
Но главное было не это.
Вся грудь платья — от самого выреза до пояса — была зашита.
Кто-то шёл по белой кумачовой ткани тяжелыми, косыми стежками, используя вместо нити густую, пропитанную воском и дегтем дратву. Стежки были частыми, неровными, словно тот, кто держал иглу, торопился или действовал в полной темноте. Волокна дратвы пробивали тонкий узорчатый ситец насквозь, стягивая вышивку в уродливый, сморщенный рубец, похожий на незажившую рану на человеческом теле.
Варвара протянула руку и коснулась ткани.
Кумач под ее пальцами был мокроватым.
Прошло три месяца с Покрова. В подполье стоял двадцатиградусный мороз. Но свадебное платье Акулины не замерзло — оно оставалось сырым, теплым и тяжелым, словно его только что вытащили из затона Вежи и спрятали под половицы.
Варвара подняла голову.
Елисей стоял в дверях светлицы, прижавшись лбом к косяку. Из его раскрытого рта по подбородку текла тонкая, прозрачная слюнная нить, а обе ладони он судорожно, до хруста в суставах, прижимал к собственным губам.
— Она ушла босой, Елисей? — тихо спросила Варвара. Голос ее прозвучал из подполья глухо, ровно, словно она читала протокол вскрытия. — Без платья? Без сапог? В одной исподней рубахе по перволедью к реке побежала?
Елисей зажмурился.
Из-за его зажатых ладоней вырвался сухой, свистящий звук:
— Она... она сама... — выдавил он сквозь сжатые пальцы. — Она перед венцом мне в рожу плюнула. Ты, говорит, не муж. Ты даже голоса против отца своего и Мирона поднять не смеешь. Ты, говорит, слизень подпольный...
Он отнял руки от лица.