Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 11)
На его нижней губе, прямо по сухой, потрескавшейся коже, проступила тонкая, бурая линия.
Красная нить на губе Елисея не прорастала наружу — она шла под самой кожей, тонкая и ровная, словно её протягивали изнутри, из самого основания языка.
Елисей не замечал боли. Он смотрел на Варвару пустыми, оловянными глазами, и его бледные, бескровные губы шевелились, натягивая красную строчку до посинения.
— Я её спасти хотел, — прошептал он. Голос его осел, стал совсем детским, ломким, с заискивающей, плачущей интонацией. — Я ей говорил: «Молчи, Акуля. Не ходи на сход. Не говори про детей, которых осенью на барках вывезли. Мирон тебя в реке утопит, а отец мой подсобит». А она смеялась. Стоит у бани в свадебном платке и смеется: «Пусть топят! Я всем про ведомость расскажу! Я про вашего священника Савватия всё знаю, про его мальчонку Фаддея, которого тоже в список вписали, чтоб сан не потерять!»
Варвара поднялась из подполья, держа в руках край зашитого свадебного платья.
От ткани пахло речным илом с такой силой, что в горле у неё встал сухой, горький комок.
— Кто её в баню привёл? — спросила она.
— Мать твоя, — просипел Елисей.
Варвара замерла. Снег за заколоченными окнами светлицы продолжал валиться — густой, мягкий, бесслышный.
— Что ты сказал?
— Арина Мокеева её привела! — с вызовом, со слезой выкрикнул Елисей, вытягивая шею. На его висках вздулись темные, синюшные жилы. — Мать твоя к ней вечером пришла! Сказала: «Иди, девка, в баню. Мы тебя от Мирона спрячем. Мы тебе рот зашьем — легким швом, поуторным, заговорённым. Ты молчать будешь — и Мирон тебя не тронет, подумает, что ты умом тронулась или немота тебя взяла. А весной шов снимем, и уедешь в Усолье».
— Мать предложила шов? — выдохнула Варвара.
Слово «мать» вышло у неё хриплым, чужим, словно она сама впервые пробовала его на вкус.
— Мать! — Елисей сделала шаг к Варваре, его пальцы судорожно зажмались в кулаки. — Она и нить принесла! Навье волокно, восковое! Сказала: «Акуля сама просила. Она за детей испугалась, думала, их на приисках забьют!» Акулина сама на лавку легла! Сама рот под иголку подставила!
Красная линия на его губе разошлась. Из уголка рта показалась тонкая капля сукровицы.
— А кто запер дверь? — тихо спросила Варвара.
Елисей остановился.
Его глаза метнулись к заколоченному окну, затем к дубовому засову светлицы, затем к полу, где темнела открытая плаха подполья.
— Мирон велел... — пробормотал он.
— Мирон?
— Мирон пришел, когда мать твоя из бани вышла. Пришел с моим отцом. Посмотрел на Акулину — она на лавке лежала, немая, с зашитым ртом, только глазами вращала. Посмотрел и говорит: «Нельзя её выпускать. Она и немая всё на пальцах покажет. Запереть баню до рассвета. А утром на барку погрузим и с детьми отправим».
— И кто запер? — Варвара сделала шаг к нему. Стальной саквояж в её руке казался тяжелее пудового валуна. — Кто засов опустил, Елисей?
Елисей поднял руку и с силой ткнул пальцем в собственную грудь.
— Я, — выдохнул он.
В горнице стало так тихо, что звук дыхания Варвары прозвучал как шум обвала.
— Я засов опустил, — повторил Елисей, и на его лице впервые проступило выражение дикого, облегченного безумия. — Поняла, Петровна? Не Мирон! Я сам засов в скобу забил! Потому что она мне из-за плахи кричала! Не голосом — ногами в дверь била! А я стоял на крыльце и думал: «Так тебе и надо, дрянь! Не хотела за меня замуж — сиди в парной, замерзай!»
Красная нить на его губе дёрнулась.
И из-за стены — из той самой пустой, открытой светлицы, где лежало мокрое свадебное платье, — донесся звук.
Это был стук.
Пауза.
Кто-то трижды, со слитным костяным нажимом, ударил изнутри дубового стола прямо в сухую столешницу.
А затем из-под половиц, из той самой открытой ямы подполья, вырвался девичий шепот — тихий, шелестящий, с легким окающим наигрышем:
—
Елисей издал короткий, влажный вскрик, выскочил из светлицы, сорвал с крючка суконный тулуп и, не обуваясь, в одних посконных чулках, бросился во двор, распахнув ворота настежь.
Варвара осталась в горнице одна.
Она стояла над открытым подпольем, держа в заскорузлых от холода пальцах край зашитого свадебного платья.
Снег за окнами валился густой, серый, бесслышный, залепляя колеи вымороженного тракта.
На мокром кумаче платья, прямо под бурым, косым швом, вывелась свежая, налитая сукровицей строчка.
Это была не Акулинина роспись. Почерк был ровным, мелким, знакомым Варваре с самого детства — таким почерком мать записывала в приходские тетради имена принятых младенцев:
А Р И Н А М О К Е Е В А
А ниже, под материнским именем, вывелось еще одно слово:
П Р И И С К
Варвара опустила платье в подполье, задвинула половицу ногой и взяла саквояж.
Ей нужно было идти в церковь. К отцу Савватию.
Потому что человек, который переписывал приходские книги, всё еще стоял у алтаря.
Глава 8. Женский узел
Снежная крупа за окнами дома Мокеевых сменилась тяжелым, глухим валом мокрого метельного хлопья.
Снег лип к заиндевевшим бревнам венцов, забивал щели между ставнями, с мягким, шуршащим шипением сползал по тёсовой крыше, заваливая завалинку по самое приконное бревно. В горнице стоял сухой, глубокий холод. Тепло от утреннего розжига печи давно выдуло сквозь промёрзшую трубу, и в темноте пахло вымороженной пижмой, перекисшим овсяным опаром, сухой сажей и ладанным наплывом от выключенной под божницей лампады.
Варвара вошла в избу, не зажигая огня.
Она скинула на лавку сырую от растаявшего снега тальму, поставила саквояж на угол стола и замерла посреди горницы, слушая, как в ушах тонко и дробно звенит собственная сонная артерия.
Слова Елисея Вяземского всё ещё стояли у неё в гортани комком незапитой речной воды.
Варвара опустила руку в карман душегрейки. Пальцы нащупали суконный лоскут, в который был заворен кусок костяного пенька — отломанный кончик материнской иглы, найденный ею под лавкой в старой бане. Кость была холодной, острой, с мелкой нарезкой у ушка, и её острие въелось в подушечку большого пальца до сухой, некровоточащей ссадины.
Она повернулась к божнице.
Под потемневшим ликом Николая Чудотворца, намотанным на кованые железные скобы, сидел материнский сундук.
Это была тяжелая, рубленая из моренного дуба укладка, окантованная по углам коваными полосами просечного железа. За тридцать лет повитушьего дела Арина Мокеева никогда не запирала её на замок в присутствии дочери. Варвара с детства помнила, что там лежали сухие повойники, чистые посконные холсты для рожениц, пучки берестовых лент и деревянные флаконы с маслом от родовой потухи.
Варвара подошла к сундуку и опустилась на колени прямо на промёрзший сосновый пол.
Кованая дужка замка поддалась без ключа — петля была выбита еще во время вчерашнего обыска. Крышка откинулась с тяжелым, рассохшимся скрипом, роняя на пол сухие крошки вара и дегтя.
Внутри разило вылежанным льняным волокном, сушеной мятой и прелым суконным духом.
Варвара начала вынимать вещи, складывая их на голые половицы аккуратными, медицинскими стопками.
Сверху лежали бельевые холсты — чистые, выбеленные на мартовском насте, со следами сухой синьки на сгибах. Под ними — берестяные туески с сушеными кореньями: кровохлебка, змеевик, пастушья сумка, заготовленные Ариной прошлым летом. На самом дне, под слоем суконных подстилок, прощупывался плоский, тяжелый свёрток, обернутый в промасленную рогожку.
Варвара развернула рогожу.
Внутри лежала костяная игла и клубок сученой дратвы.