Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 8)
Кто-то сидел там, позади нее — у старой бани или на деревенском погосте — и держал в руках другой конец нити. Каждая верста, отделявшая Варвару от Липового Яра, натягивала эту нить до звона. Если она сделает еще три шага вперед к Чердыни — нить просто рассечет ее губу и нижнюю челюсть надудочно, до самой надкостницы.
Варвара упала на колени перед обшинным крестом.
Снег под ее коленями был сухим, не подтаивал. Саквояж лежал рядом на боку; из распахнувшейся щели вывалился стеклянный пузырек с карболовой кислотой и со звоном разбился о промёрзший камень подножия. Острый, химический запах ректификата мгновенно выжег ноздри, но даже он не смог перебить плотный, удушливый дух прелого конского волоса и горелой пижмы.
За ее спиной, в колеях заброшенной дороги, что-то задвигалось.
Варвара попыталась обернуться, но шея онемела, потеряв подвижность. Боковым зрением она увидела, как по белому, нетронутому насту вдоль плетня движется тень.
У тени не было шапки и шубы. Это был узкий, длинный силуэт девки в размотанном свадебном платке, косы которой волочились по снегу, оставляя за собой две тонкие, серые борозды.
Тень остановилась у самого креста.
Варвара слышала ее дыхание. Это было не дыхание живого человека — так шуршит сухой овёс, когда его пересыпают из деревянного совка в суконный мешок.
А затем из-под земли — из-под саженого слоя вымороженного суглинка у подножия креста — вырвался шепот.
Это не был голос матери. Это не был голос Фёклы.
Это был чистый, прозрачный, как речной лёд, девичий шепоток:
—
Варвара поползла назад.
Она не поднялась на ноги — судорожный спазм перехватил мышцы бедер и икр, превратив их в деревянные колоды. Она пятилась на коленях и локтях, волоча за собой тяжелый саквояж, не сводя глаз с бурой нити, выпроставшейся из ее собственной губы.
Каждый вершок пути назад — к деревне, к деревянным срубам Липового Яра — ослаблял натяжение.
Шнур в гортани обмяк. Воздух с диким, воющим свистом ворвался в спазмированные легкие, обжигая бронхи ледяной моросью. Варвара закашлялась, уткнувшись лицом в сухой снег у придорожного столба. На белой крупе под ее губами осталась ровная, крестообразная капля запёкшейся крови.
Нить на губе не исчезла. Но она перестала резать. Она висела из уголка рта тонкой, бурой паутинкой, чуть качаясь на ветру.
Варвара поднялась, упершись ладонями в обшинный столб.
Ее руки дрожали мелкой, неудержимой тряской — той самой физиологической дрожью, какая бывает у тифозных больных в период кризиса. Но сознание ее, очищенное страхом, стало болезненно, прозрачно чётким.
Бегство было невозможно.
Аномалия Липового Яра не была местным поверьем или болезнью, которую можно было оставить за кордоном. Проклятие имело точную, хирургическую механику. Оно удерживало каждого, кто был связан с первыми детьми и старой баней, не пуская за пределы круга, пока не будет выплачен долг.
Варвара провела пальцем по бурой нити.
Ткань под ногтем казалась литой, точно отлитой из застывшего воска. Натяжение исчезло, но узел внутри ее собственной плоти остался.
— Акулина... — шепотом произнесла Варвара, пробуя голос.
Слово вышло сухим, но полным. Гортань отозвалась без скрежета.
— Акулина Вяземская...
Едва она произнесла полное имя, бурый кончик нити на губе едва заметно втянулся назад, под кожу, оставив на поверхности лишь росную капельку розовой сукровицы. Натяжение в гортани спало окончательно.
Варвара тяжело выдохнула, подбирая вывалившиеся из саквояжа медицинские инструменты. Латунный футляр шприца, сломанный ланцетонос, уцелевший пузырек с йодистым раствором.
Она повернулась лицом к Липовому Яру.
Деревня лежала перед ней в сизом, заиндевевшем овраге, похожая на кучу старых, вымороженных костей. Над избами не было видно живого, синего дыма — сухой мороз прижимал гарь к самой земле, отчего над крышами висела мутная, серая плашка.
Но далеко на краю Яра — у самого уреза замерзшей реки Вежи, где среди ивняка чернела крыша заброшенной бани Мокеевых — что-то изменилось.
Над дырявой, просевшей застрехой бани поднимался тонкий, ровный ручеек дыма.
Не сизого, печного дыма от осиновых дров.
Дым был густым, буро-черным, пахнущим горелым конским волосом, прелым сукном и ладанной смолой. Он шёл из выбитого оконца парной, уходя прямо в беззвёздное, оловянное небо.
Варвара сжала ручку саквояжа.
Там, в старой бане, кто-то разжёг огонь. Не для тепла. Для обряда.
И из-за соснового бора, цепляясь за верхушки деревьев, донесся слитный, удушающий звук, от которого зазвенели оставшиеся в ее саквояже стеклянные флаконы:
Варвара перехватила саквояж удобнее и пошла назад к деревне — прямо к чернеющей на берегу бане.
Глава 6. Старая баня
Сухой, чадный дым над речным оврагом растворился в сумерках так же быстро, как и возник, оставив в вымороженном воздухе лишь горький привкус гари, жжёной бересты и парного козьего пуха.
Варвара спускалась по глинистому откосу Яра, с трудом удерживаясь на скользких, обледеневших кореньях прибрежного ивняка. Река Вежа внизу чернела узкой, еще не закованной полностью промоиной, от которой поднимался плотный, сизый пар. Вдоль уреза воды, прижавшись крышей к обрыву, стояла заброшенная баня Мокеевых.
Строение было старым, срубленным еще дедом Варвары из толстого, комель к комлю, черного осинника. За тридцать лет осина въелась в суглинок, потемнела до смоляного блеска, просела на левый угол и обросла по нижним венцам кудрявым, седым лишайником.
Варвара подошла к предбаннику. На ее ладони, сквозь плотную замшу перчатки, жаром отдавал тяжелый железный ключ с узорчатой бородкой — тот самый, что выпал накануне из кармана Мироновой дохи у колодца.
Дверь в предбанник была низкой, сбитой из двух плах, с навесным скобяным замком и кованой литой задвижкой.
Варвара вставила ключ в скважину. Нагретый наст вокруг замочной скважины растаял, оставив на буром железе круглый влажный след. Ключ повернулся тяжело, с сухим, скрипучим хрустом, бороздка встала на место, но дверь не подалась.
Варвара навалилась плечом. Дерево отозвалось глухим, мертвым гулом, но засов внутри лежал намертво.
Дверь не была заперта снаружи. Её удерживали изнутри.
Изнутри предбанника, заложив дубовый брус в глубокие железные скобы, заперлись так, словно спасались от лютого зверя или от глубокой воды.
Варвара замерла, прижавшись щекой к обледенелому косяку.
Из-за тонкой осиновой плахи не доносилось ни движения, ни человеческого дыхания. Лишь тишина — плотная, тяжелая, в которой с зазором в четыре секунды капала вода.
Пауза.
Варвара знала эту баню с детства. В ней никогда не было внутреннего источника или капели — подпол выкладывали сухим булыжником, а воду таскали ведрами из Вежи.
Она опустила саквояж на снег, нащупала на поясе небольшой анатомический скальпель и вставила узкое стальное лезвие в щель между дверным полотном и косяком. Полотно гуляло на полвершка. Лезвие уперлось не в дубовый брус — оно вошло в мягкое, упругое и влажное, словно за дверью к самой щели прижимали суконную овчинную поддёвку.
И в тот же миг из глубины промёрзшей парной — прямо с того бока, где стояла каменка, — раздался звук.
Пауза.
Три коротких, костяных удара в сухую осиновую плаху. С той стороны двери. На уровне человеческого локтя.
Варвара резко отдёрнула руку. Скальпель с тонким синим звоном выскочил из щели, упал на наст и мгновенно ушел в сухую ледяную крупу по самую рукоять.
Обходной путь был один.
С задней стороны, обращенной к черной промоине Вежи, нижний венец сруба прогнил до самого мха. Год назад половодье подмыло суглинок, бревна разошлись, и образовался узкий, затянутый паутиной и инеем лаз, ведущий прямо под полок.