Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 7)
Варвара поднялась со скамьи. Шаги её были бесслышны — вымороженные сосновые доски пола застыли намертво.
Первая буква вывелась крутой, размашистой:
А
За ней, захлёбываясь сукровичными потеками, подтянулись остальные:
К У Л И Н А
Буквы горели на известке темно-бурым, запёкшимся цветом — точно их вывели варёной свёклой, смешанной с печным дегтем. От стены потянуло резким, щекочущим ноздри запахом мокрой глины, прелого конского волоса и материнского зверобоя.
Никифор вошел из сеней, держа в руке тяжелую дубовую задвижку. Увидев надпись, кузнец замер на пороге, его рот раскрылся, но из груди вырвалось лишь глухое, мышиное сипение.
— Петровна... — прошептал он, шагав назад. — Это что ж... Это за нами?
Варвара не ответила.
Она смотрела, как под словом «АКУЛИНА», на два вершка ниже, известка начала вспучиваться мелкими, синеватыми пузырями. Пузыри лопались с тихим, влажным щелканьем, роняя на крашеный пол красные капли.
Из лопнувших пузырей выпросталась вторая строка.
Буквы выводились быстрее, судорожнее, словно тот, кто писал там, за стеной, торопился закончить до рассвета:
В А Р В А Р А
А под именем Варвары, словно последний, окончательный приговор, проступило третье имя — выведенное мелким, закрученным материнским почерком:
А Р И Н А
Три имени. Три жертвы. Или три виновных.
Марфа на лавке резко выгнулась дугой. Ее грудная клетка вздымалась, пальцы впились в тулуп с такой силой, что сукно треснуло по шву. Из её зажатого, стянутого красными нитями рта вырвался чистый, звонкий, невинный девичий голос семнадцатилетней Акулины Вяземской:
—
Лампада «молния» на столе вспыхнула ярким, сухим синим пламенем. Силикатное стекло лопнуло со слитным хрустом, и изба погрузилась в полную, непроглядную тьму.
А из-за печки, из всех углов горницы, из-под пола и из-за чердачного лаза одновременно донесся сухой, ритмичный, удушающий звук.
Звук шел со всех сторон. Вся деревня Липовый Яр в этот предрассветный час затаилась, слушая, как через её бревенчатые ребра, сквозь запертые двери и закрытые ставни неумолимо протагивается невидимая бурая нить.
Глава 5. Дорога наружу
В горнице материнского дома пахло вымороженной пижмой, застоявшейся сажей и прокисшим восковым наплывом.
Варвара стояла перед дубовым столом, выкладывая из саквояжа медицинский струмент. Стальные бранши кишечных зажимов, длинный никелированный скальпель, стеклянные градуированные цилиндры и банк с карболовой водой легла на домотканую скатерть ровным, холодным рядом. Сталь звякала суше, чем олово, и каждый этот звук был для Варвары якорем — доказательством того, что за пределами Липового Яра существует измеримый, понятный мир с земскими больницами, Пермской губернской управой, анатомическими атласами и аптекарскими весами.
Но здесь, у печного чела, где разливной холод тянул прямо из подпола, мир распадался на волокна.
На лавке у божницы лежал закрытый материнский сундучок. На его кованой крышке осталась глубокая, белая царапина от соскользнувшего вчера скальпеля.
Варвара подошла к печи, достала из печурки тяжелую кружку Арины — толстостенную, выточенную из березового капа, из которой мать тридцать лет пила по утрам настои от одышки. Кружка была пуста, на выскобленном дереве дна запеклась темная, сухая гуща от зверобойного отвара.
Варвара поднесла её к свету чадящей лампы.
На самом дне каповой кружки, прямо поверх засохшей травы, лежал ровный, круглый стежок.
Нить была бурой, волокнистой, пропитанной воском и сукровицей. Она проходила сквозь сухую древесину дна насквозь — два крошечных аккуратных отверстия, будто пробитых костяным шилом, и завязана снизу тугим, многослойным узлом.
Варвара перевернула кружку. Наружная сторона донышка была гладкой, нетронутой гнилью или трещиной. Нить прорастала сквозь кап так, словно дерево росло вокруг неё десятилетиями.
— Нет, — выдохнула Варвара. Голос её прозвучал сухо, с лёгким щелчком в гортани. — Хватит.
Она не стала поднимать кружку. Вынула из замка саквояжа тяжелый медицинский шприц в латунном футляре, перевязала суконную тальму тугим ремнем, натянула поверх шерстяного платья глубокий дорожный капор и застёгнула кожаные земские ботинки на все двенадцать медных крючков.
Здесь нельзя было оставаться. В Липовом Яру началась не болезнь — здесь разрасталось массовое помешательство, подпираемое старым, нераскрытым убийством и выжившим из ума старостой. Нужно было дойти до тракта, перевалить через Вежу и добраться до уездного станового пристава в Чердыни. Пусть присылают судебного следователя, уездного врача и роту конных урядников. Пусть вскрывают полы в старой бане, роют суглинок на яру, переписывают метрические книги.
Варвара взяла саквояж. Защёлка замка щелкнула с коротким стальным сухим звуком.
Она прошла через сени. Во дворе мороз за ночь сковал грязь у колодца жесткими, искрящимися зубцами. На крыльце стоял Никифор-кузнец. Он сидел на нижней ступени, подперев рыжебородую голову тяжелыми, черными от сажи кулаками. Его кожаный фартук заледенел, встал колом на коленях.
— Лошадь не дам, Петровна, — не поднимая глаз, просипел кузнец. Его голос напоминал движение хряща по кости. — Мирон велел меринков со двора не выводить. Сказал, уездные сюда не поедут. Наледь на Веже тонкая, полозья завязнут.
— Я пешком дойду до трактовой станции, — ответила Варвара, переступая через его застывшие сапоги. — Шесть вёрст по насту. К полудню буду в Заречье.
Никифор качнул головой. Из его рта вырвался густой, серый клок пара, который тут же осел игольчатым инеем на овчинном воротнике.
— Не дойдёшь.
— Это почему?
— А ты на ноги свои погляди.
Варвара остановилась на первой ступени крыльца и опустила взгляд.
На чистом, только что выпавшем ночном снегу вокруг её ботинок не было глубоких, тяжелых отпечатков каблуков. Её ноги стояли на самой верхушке хрупкого наста, даже не проламывая ледяную корочку. Словно она весила не больше сухой полынной метелки.
А из-под нижней ступени крыльца — из щели между прогнившим венцом и суглинком — свисал свежий, влажный конец бурой дратвы.
Варвара шагнула через плетень, не оглядываясь.
Мать не отпускала её. Арина Мокеева держала дочь за подол даже из мертвой кладбищенской глины, точно боясь, что в Чердыни уездный лекарь узнает то, о чём тридцать лет молчали печные чела Липового Яра.
Выезд из Липового Яра обозначался старым, потемневшим от осенних дождей обшинным крестом.
Крест стоял на пороговом пространстве — между крайним заплотом вдовы Пелагеи и чернеющей опушкой соснового бора. На перекладине креста висел истлевший, посконный рушник, связывавший перекрестье: его концы заскорузли от мороза, превратившись в две серые, костяные сосульки.
За крестом начинался вымороженный уездный тракт. Дорога уходила вниз, к замерзшей реке Веже, прорезанная глубокими, намертво застывшими колеями от осенних подвод.
Варвара шла быстро. Полы её тальмы захлестывал ледяной ветер, несший с поля сухую, игольчатую крупу. Воздух пах озоном, вымороженной хвоей и близким, глухим ледоставом.
В десяти шагах от пограничного креста Варвара почувствовала, как под ее ложечкой сводит ледяным, тяжелым узлом.
Это не была мышечная боль или одышка от быстрой ходьбы.
Внутри гортани — прямо на уровне щитовидного хряща — возникло физическое ощущение присутствия инородного тела. Будто кто-то ввел сквозь мягкие ткани глотки жесткий, промасленный шнур и медленно, с потягиванием, начал выбирать слабину.
Варвара сделала еще шаг.
Ее земские ботинки переступили через невидимую черту, где кончался деревенский суглинок и начиналась трактная гать.
Варвара замерла, выронив саквояж.
Воздух перестал входить в легкие. Грудина натянулась, точно деревянный обруч, диафрагма застыла в болезненном, судорожном спазме. Варвара судорожно захватила ртом морозный воздух, но гортань не раскрылась. Глотка смыкалась, пережатая изнутри сухим, режущим давлением.
Она прижала ладони к шее. Кожа под ее fingers была горячей, лихорадочной, сонная артерия билась часто и дробно, как птица в тенетах.
Но на нижней губе — прямо по той самой линии, где у Марфы и Пелагеи выступала сукровица, — вспыхнула острая, режущая боль.
Варвара поднесла пальцы к губам.
Кожа разошлась. Из тонкой, ровной трещины проступила капля густой, почти черной крови. И сквозь эту трещину — изнутри, из мышечного слоя нижней губы — выпростался крошечный, буро-красный кончик волокна.
Оно не росло. Оно протягивалось.