Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 6)
Рядом, прижавшись к колодезному вороту, стояла Аксинья — молодуха из бедняков, обвенчанная только этой осенью. В её русых косах ещё алела праздничная девичья лента, но сама Аксинья смотрела перед собой пустеющими, оловянными глазами, а её белые, тонкие пальцы судорожно впились в инеистые зубцы сруба.
— Куда прешь, Петровна? — выкрикнула из толпы Степанида, кривоглазая баба в поддёвке. — Нечего тебе тут делать! Мать твоя беду накликала, а ты теперь сундучком своим замазывать пришла?
— Расступитесь, — твердо сказала Варвара, становясь между Пелагеей и Аксиньей. — Я фельдшер. У этих женщин нарушена нервная проводимость. Если вы будете их на морозе держать — у них лица навечно перекосит!
— Не нервная у них проводимость! — подала голос другая молодуха. — Они имя Акулины вслух вспомнили! Пелагея у колодца про детей оговаривалась — и на тебе! А Аксинья только слово «прииск» произнесла — и губа треснула!
Варвара опустилась на одно колено перед Пелагеей.
— Пила воду? — спросила она, беря вдову за ледяное, заскорузлое запястье. Пульс у Пелагеи пробивался редкими, напряженными толчками.
Пелагея кивнула.
— Глотать можешь?
Вдова подняла с земли деревянную кружку, набрала из ведра мутной, речной воды и попыталась сделать глоток.
Вода не пошла. На уровне гортани у Пелагеи что-то замкнуло, она с сухим, горьким хрипом выплюнула воду прямо на снег. Запёкшийся наст темно пожелтел, и на нём от выплюнутой воды выросли крошечные, игольчатые ледяные кристаллы.
— Вода какая? — Варвара наклонилась к самому её лицу. — Горькая? Солёная? Пахнет?
Пелагея подняла руку. Ее мозолистый, сухой палец вычертил в воздухе перед лицом Варвары ровную, прямую линию — от губ к подбородку.
А затем из её зажатого, перекошенного швом рта вырвался звук.
Это был голос Арины Мокеевой.
Чистый, певучий, старинный голос умершей матери Варвары, с характерным оканьем и глубоким грудным нажимом, который Варвара слышала всю свою жизнь.
—
Бабы вокруг охнули и шарахнулись назад. Степанида истово, трижды перекрестилась, оставив на суконном платке след от сажи.
Варвара замерла. В груди у неё опустилось что-то тяжелое, холодное, точно чугунная гиря. На мгновение ей показалось, что перед ней сидит не Пелагея, а сама мать, поднявшаяся из свежей кладбищенской глины и одетая в вдовьи обноски.
В этот момент со стороны волостного правления донесся тяжелый скрип подрезов.
По улице ехала телега Мирона Кочергина. Староста сидел впереди, развалившись на волчьей дохе, держа вожжи в мохнатых рукавицах. На поясе его звякала тяжелая, кованая связка ключей от волостного амбара и церкви. За телегой шли три мужика с дубинами — кузнец Никифоров брат, Федюшка-могильщик и угрюмый лесник Елисей Вяземский, брат пропавшей Акулины.
Телега остановилась у самого колодца, перегородив дорогу.
Мирон спрыгнул на снег. Его круглое, сытое лицо с седеющими бровями дышало морозом и крепким, неочищенным первачом. Маленькие, въедливые глаза старосты мазнули по Варваре с сухой, хозяйской злобой.
— Разходись, бабы! — громко, на весь переулок гаркнул Мирон, играя тяжелым кнутовищем. — Чего встали? У вас в избах скотина непоена, а вы тут кликушество разводите! Федюшка, баб по домам разгони!
— Мирон Евсеевич, — Варвара поднялась с колен, становясь перед старостой. — Здесь пять больных женщин. У них одинаковые клинические проявления. Вы не имеете права...
— Я тут право! — перебил её Мирон, шагнув вплотную. От его дохи разило сырым звериным мохом, дегтем и застоявшимся табаком. — Я тут волость держал, когда ты ещё под стол пешком ходила и материнские травки в ступке толкла! У женщин ваших — дурь бабья от легкого хлеба да от поста. Поохают да перестанут!
— Это не дурь, — Варвара указала рукой на Аксинью, которая всё так же билась лбом о колодезный сруб. — У них судорожный спазм мышц лица. На коже проступают физические повреждения. Посмотрите на губу Пелагеи!
Мирон даже не повернул головы к вдове.
— Порядок в Липовом Яру держать надо, Петровна, — тихо, но с нажимом проговорил староста, и в его голосе звякнула сухая, чиновничья сталь. — А порядок — это не когда всем подряд разрешено спрашивать. Порядок — это когда каждый свое место знает и язык за зубами держит. Мать твоя знала место. А ты нарушаешь.
В этот момент вода в колодезном ведре, стоявшем у ног Пелагеи, задвигалась.
Ветер не дул. Воздух оставался стерильно тихим, набрякшим морозной крупой. Но поверхность воды в ведре покрылась мелкой, частой рябью, расходившейся от центра к деревянным краям — ровными, быстрыми кругами.
Словно снизу, из глубины шестисаженного колодезного сруба, кто-то ритмично постукивал по дну ведра костяшкой голого пальца.
Мирон замер. Глаза его на мгновение сузились.
На заиндевевшей, белой от инея стенке деревянного сруба колодца, прямо под резным навесом, проступило слово.
Иней не таял — он темнел, ставился мокрым и серым, точно его вычерчивал изнутри невидимый раскаленный гвоздь. Буквы проступали медленно, одна за другой, ровным, красивым девичьим почерком:
А К У Л И Н А
Ниже, с небольшим наклоном влево, вывелась вторая строка:
В А Р В А Р А
Бабы в толпе ахнули в один голос и побежали по улице, волоча по снегу подолы и бросая ведра. Через десять секунд у колодца остались только Мирон, его мужики, немые женщины да Варвара.
Мирон подошел к срубу. Его мохнатая рукавица поднялась и с силой размазала иней по дубовым брёвнам. Серый налет сошел, оставив на дереве лишь мокрое, темное пятно.
— Дети балуются, — процедил Мирон через зубы. Голос его впервые звякнул сухой, скрываемой паникой. — Мальчишки угликом вывели.
— Дети не пишут по инею, который только что появился, Мирон Евсеевич, — выдохнула Варвара.
Староста повернулся к ней. В его глазах горел плотный, тяжелый страх человека, чья вековая крепость дала трещину.
— Пошла домой, Петровна, — сказал он тихим, змеиным шепотом. — Запрись в материнской избе и не вылезай до утра. А будешь ходить по деревне — я тебя сам в волостное правление запру. Поняла?
На третьем шаге к телеге из правого кармана Мироновой дохи выпал предмет.
Это был длинный, тяжелый железный ключ от засова старой бани — с узорчатой бородкой и круглым кольцом. Ключ упал на наст с сухим, стальным звуком и покатился по льду прямо к ногам Варвары.
На бородке ключа, между железными зубцами, застрял кусочек бурой, запёкшейся кожи и клок буро-красной сученой дратвы.
Мирон не заметил падения. Он вскочил на телегу, замахнулся кнутом, и лошадь рванула вперед, поднимая полозьями сухую ледяную пыль.
Варвара наклонилась и подняла ключ.
Металл пролежал на двадцатиградусном морозе десять минут. Но когда пальцы Варвары сжали его, ключ оказался горячим — точно его только что выхватили из кузнечного горна.
Сумерки упали на Липовый Яр окончательно, залепив окна изб темной, густой мокротой.
Варвара вернулась в избу кузнеца Никифора уже в полной темноте.
Горн в кузнице снова горел. Никифор разжёг его сам, без мехов, и пламя билось в темноте ворот диким, оранжевым языком, роняя на снег красные угольные искры. Но кузнец не ковал. Он сидел на наковальне, опустив голову на руки, и тяжело, со свистом дышал.
В горнице Марфа лежала на лавке под иконами. Никифор уложил её на суконный тулуп, накрыл чистым холщовым подзором.
На столе стояла лампочка «молния», но её фитиль пригасили до крошечного, синего огарочка. Свет едва разгонял мрак, оседая по углам густыми, тяжелыми тенями. Пахло воском, горьким дымом и тем самым плотным, тошнотворным запахом запёкшейся сукровицы, который Варвара впервые почувствовала в материнском сундуке.
Марфа не спала.
Её глаза в синем свете лампады казались двумя глубокими провалами. Линия на нижней губе разошлась: теперь это были два параллельных, глубоких стежка, тянувшихся через подбородок к самой шее. Кожа вокруг них набрякла, посинела, став похожей на ткань, которую судорожно, намертво стянули суровой нитью.
Варвара опустилась на ступеньку лавки, поставила саквояж.
— Марфа, — тихо проговорила она, касаясь её горячего виска. — Я принесла карболовый раствор. Я зачищу края. Тебе станет легче.
Марфа медленно, словно преодолевая нечеловеческую тяжесть в шее, повернула голову. Ее пальцы, лежавшие на холстине, судорожно сжались, выпростав из-под ногтей серое лубочное волокно.
Она подняла правую руку и указала пальцем на белёную известкой стену возле печи.
Варвара перевела взгляд.
На чистой, свежевыбеленной стенке печного подтопка, прямо под резной деревянной полочкой для спичек, проступало пятно.
Оно не было нарисовано. Оно прорастало сквозь известку изнутри — медленно, буро-красными, налитыми сукровицей жилами, словно под белой штукатуркой прорвало скрытый сосуд.
Жилы сплетались, вычерчивая на стене буквы.