Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 4)
Фёкла судорожно глотнула. Ее кадык дернулся вверх и вниз, под кожей шеи натянулись жесткие струны сухожилий. Из глубины гортани вырвался лишь глухой, сухой сип — так шуршит сухая солома, когда по ней проводят кожаным сапогом.
— Ещё раз, — настойчиво нажимая шпателем, проговорила Варвара. — Сделай усилие.
Фёкла зажмурилась. Из-под вечно опухших век брызнули мелкие, злые слезы. Мышцы ее челюсти перекосило судоргой, рот раскрылся шире, чем может раскрыть человек без боли, и из самой глубины здорового, чистокровного гортанного зева вырвался звук.
Это снова был не её голос.
Звук был чистым, девичьим, звонким, прохладным, словно над замерзшим оврагом звякнуло подсеченное льдинкой ведро.
—
Шпатель в руке Варвары звякнул о зубы Фёклы.
Варвара дернула руку назад. Фёкла мгновенно захлопнула рот, зубы щелкнули с сухим хрустом, капля сукровицы с выступившей красной линии на губе упала на белое полотно Варвариного фартука.
В горнице снова стало тихо. Слышно было только, как за печкой сыпется в щель подпола сухой суглинок да в окне тихонько дребезжит одинарное, тусклое стекло.
Варвара стояла над немой бабой, чувствуя, как у нее самой под ложечкой сводит ледяным, тяжелым спазмом. Медицинский опыт, Пермская практика, наставления профессора земской медицины — всё рушилось перед этой бледной, чисто протертой глоткой, из которой только что прозвучало чужое имя.
— Горло здорово, — выдохнула Варвара, и её собственный голос прозвучал суше обычного. — Боль не там.
Варвара опустила шпатель в стеклянный стакан со спиртом. Провела пальцами по вискам, переводя дыхание, а затем достала из саквояжа сафьяновую тетрадь в тёмном переплете и стальное перо.
— Хорошо, — сказала она, становясь перед Фёклой и смотря ей прямо в водянистые, полубезумные глаза. — Говорить ты не можешь. Или тебе не дают. Но слух у тебя есть. Слышишь меня?
Фёкла едва заметно, дрожащим подбородком, кивнула.
— Рукой двигать можешь? Напишешь?
Варвара обмакнула перо в пузырек с чернилами, положенный на край стола, и протянула его женщине вместе с чистым листом плотной обёрточной бумаги.
Фёкла уставилась на перо с таким страхом, словно ей протягивали раскаленный гвоздь. Рука ее — корявая, с потемневшими от осенней копки картошки ногтями — тряслась так, что чернильная капля сорвалась с пера и упала на бумагу ровной, черной бляшкой.
— Пиши, Василевна, — нажимая на её плечо, проговорила Варвара. Голос её звучал строго, бескомпромиссно. — Напиши, что случилось в ночь, когда умирала мать. Что у тебя с губой? Это порча? Отрава? Или вас кто-то запугал?
Фёкла судорожно перехватила перо обоими руками, точно ложку. Сталь с сухим, рваным скрежетом впилась в оберточный лист.
Пальцы женщины двигались дёргано, шарнирно, словно ими управляли извне — не через мозг и нервы, а натягивая невидимые суровые нити прямо за суставы. Первые буквы вышли корявыми, гигантскими, прорывающими бумагу до стола.
Варвара наклонилась над её плечом, следя за движением стального пера.
Фёкла вывела:
Н Е
Пауза. Перо задрожало над бумагой, роняя мелкие брызги. Фёкла тяжело, с сипом вздохнула, из её носа потекли сукровичные сопли, омывая красную линию на нижней губе.
Вторая строка легла ниже, ровнее, словно написанная чужим, аккуратным девичьим почерком, какого у неграмотной Фёклы никогда не было и быть не могло:
Б О Л Е З Н Ь
Варвара замерла. Черный адгезивный след букв горел на серой бумаге, точно выжженное клеймо.
— А что это? — тихо, понизив тон, спросила Варвара. — Кто это делает?
Фёкла затрясла головой. Перо снова заскребло по бумаге, вычерчивая строчку с дикой, лихорадочной скоростью. Сталь рвала волокна, чернила расплывались бурыми пятнами, но имена проступали четко, одно за другим:
А К У Л И Н АМ И Р О НА Р И Н А
На слове «Арина» перо переломилось со слитным сухотным хрустом. Чернильный пузырёк на столе тихо, самовольно звякнул и дал трещину — тонкая черная струйка потекла по дубовой доске к краю стола, капая на пол:
Фёкла выронила сломанный пенек пера, закрыла лицо испачканными в чернилах и сукровице ладонями и осела на лавку, сотрясаясь в бесшумном, сухом плаче. Из ее зажатого рта не вырывалось ни звука — лишь воздух с свистом входил и выходил сквозь сжатые ноздри.
Варвара взяла лист, поднесла к свету окна.
Три имени. Три участника. Акулина — пропавшая невеста. Мирон — волостной староста. Арина — её собственная, вчера погребенная мать.
— Какая связь между ними, Фёкла? — Варвара схватила плечо немой женщины, встряхивая её. — Говори! Или пиши! Какая связь?!
Фёкла не ответила. Она только судорожно указала пальцем в сторону мутного, покрытого узорами инея окна.
Варвара выскочила на крыльцо избы Рябининых.
Морозный воздух после удушливой сырости горницы ударил в легкие, точно обжег ледяным купоросом. Варвара жадно вдохнула, натягивая на плечи суконную тальму.
На белом, свежевыпавшем ночном насте, тянувшемся от палисадника Фёклы прямо к оврагу и дальше — к чернеющей на дне реке Веже, отпечатались следы.
Это были не следы мужицких сапог и не отпечатки бабьих поршней.
По чистому, вымороженному снегу шли следы босых человеческих ног.
Следы были узкими, девичьими, с четко пропечатавшимися пальцами. Человек шёл легко, не торопясь, ступая прямо по колеящему насту. Но странно было не это.
Вокруг следов снег не был подтаявшим — он был выжжен. Край каждого отпечатка подернулся тонкой, буро-жёлтой ледяной корочкой, словно нога, ступавшая здесь, была раскалена, как печной колосник.
Варвара сделала пять шагов по следам. Ноги в земских ботинках проваливались со скрежетом, а эти босые отпечатки лежали на самой поверхности наста, не проламывая хрупкий наст.
Следы вели к реке. Туда, где среди ивняка чернела крыша заброшенной бани Мокеевых.
— Варвара! — просипел сзади чей-то голос.
Варвара резко обернулась, рука её автоматически легла на сумочку с медицинскими инструментами.
Из-за угла соседнего хлева выпростался Мирон Кочергин. Староста был в своей неизменной волчьей дохе, на голове — каракулевая шапка, в руке — тяжелый кнут с железным набалдашником на рукояти. Лицо у Мирона было красным, дышало перегаром и морозом, а маленькие глаза смотрели на Варвару с холодной, прищуренной злобой.
— Ты чего тут вынюхиваешь, Петровна? — громко, на весь переулок спросил Мирон, подступая к ней. Снег под его тяжелыми сапогами хрустел сухменным, размашистым звуком. — Я ж тебе по-русски сказал: нечего бабам голову морочить. Фёкла дура, у неё кликушество от поста началось. А ты ей чернила суешь!
— У Фёклы нет кликушества, Мирон Евсеевич, — Варвара выпрямилась, выравнивая дыхание и глядя старосте прямо в переносицу. — У Фёклы немота. И не у неё одной. В деревне ещё три бабы замолчали. Вы почему уездного врача не вызваете? Почему земству не донесли?
— Земству? — Мирон суховато оскалился, показывая желтые, редкие зубы. — Земству тут делать нечего. В Липовом Яру свой уклад. Если бабы дурят — мы их молитвой да постом в чувство приведем. А будешь бунт сеять — я тебя сам на телегу посажу да за Вежу вышлю. Поняла?
— Вы не имеете права...
— Я тут право! — звякнул староста, шагнув вплотную. От него разило дегтем и сырым звериным мохом. — И мать твоя это знала. Спала да ела с нашего хлеба, а ты уехала в Пермь, книжек начиталась — и умной стала? Помяни мое слово, Варвара: уедешь отсюда живой — радоваться будешь. А останешься — пожалеешь, да поздно будет. Рот-то он у всех один. Зашить его — дело нехитрое.
Мирон развернулся и пошел к волостному правлению, тяжелея плечами и цепляя кнутом заборные колья.
Варвара осталась одна на перекрестке.
Она повернулась к окну избы Фёклы. За немытым, покрытым узорами стеклом стояла сама Фёкла.
Женщина не плакала. Она прижала обе ладони к стеклу изнутри горницы и тихо, беззвучно билась лбом о раму.
И на заиндевевшем стекле от её горячего дыхания проступали два слова, выведенные пальцем с внутренней стороны:
НЕ ИЩИ
А с реки Вежи, от чёрной, занесенной снегом бани Мокеевых, потянул ледяной, размашистый ветер. Он принес с собой звук, от которого у Варвары окончательно захолодело в груди.
Это был сухой, чистый звук протягиваемой через дерево нити.
Звук шел не с реки. Он шел прямо из её собственного саквояжа, стоящего на крыльце Фёклиного дома.