Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 3)
На самом дне, под плотной холщовой простырей, лежало то, ради чего, вероятно, сундук и не был сожжён целиком.
Небольшой деревянный клубок.
Варвара протянула руку и взяла его. Это был не шерстяной моток и не суровые нитки. На ладонь легла целая пасма толстой, сученой дратвы — красной, буро-черепичного оттенка, какой красили лубочные нити в старинных монастырских мастерских. Нить была сухой, жёсткой, пропитанной воском и чем-то липким, тяжело пахнущим прелым конским волосом и запёкшейся сукровицей.
В самой середине пасмы был завязан узел.
Узел выглядел дико, неправильно. Он не был похож ни на ткацкий, ни на мертвую петлю: нити переплетались в жуткую, многослойную шишку, словно их скручивали и стягивали пальцами в лихорадочном, безумном спеху.
Варвара взяла узел двумя пальцами, силясь распутать. Кожа на пальцах сразу взмокла от чуждого, въедливого холода, идущего от нити. Промасленное волокно под ногтями даже не поддалось — оно казалось литым, точно отлитым из бурого чугуна.
— Ну же... — процедила Варвара сквозь зубы.
Она достала из сумочки никелированный земский скальпель. Лезвие, заточенное Пермским мастером до бритвенной остроты, блеснуло в желтом свете «молнии». Варвара прижала узел к краю сундука и с нажимом повела сталью по бурому волокну.
Скальпель соскользнул. Сталь звякнула о кованую полосу сундука, оставив на железе глубокую белую царапину.
Красная нить осталась невредимой. Ни одно волоконце не поддалось, не распушилось. Более того — на месте удара лезвия на бурой нити выступила крошечная, мутная капля сырости, и запах запёкшейся крови в горнице мгновенно уплотнился, став удушливым, как в бойне.
Варвара отпрянула, выронив скальпель.
Лезвие с тихим
Варвара тяжело задышала, чувствуя, как мелкий, лихорадочный тремор охватывает мышцы плеч. Наклонившись, чтобы поднять инструмент, она случайно глянула на внутреннюю сторону откинутой дубовой крышки сундука.
Свет лампы упал косо. На потемневшем от времени дубе, прямо под железной петлей, были выскреблены слова. И выскреблены не ножом или долотом — их выводили долго, судорожно, ногтями или тонкой швейной иглой, выцарапав древесину до белых, разлохматившихся щепок.
Строка шла криво, заваливаясь в угол:
НЕ ЗАШИВАЙ ЖИВУЮ. ОНА ЕЩЁ СЛЫШИТ.
Варвара замерла над сундуком. Воздух в горнице вдруг стал густым, тяжелым, точно перед летней грозой, и ламповое стекло сухо, со звоном треснуло от верхнего края к нижнему.
Свечной наплыв на божнице тихо оплыл, залив сухим воском тёмный лик Казанской Божьей Матери.
Варвара подняла скальпель, спрятала его в кожаный футляр. Руки её восстановили твердость — взял верх тот самый холодный, сухой рассудок, который спасал её на уездных пологах, когда роженицы бились в родильной горячке.
Деревенский морок. Суеверие. Отрава травная. Арина под конец жизни, видно, лишилась ума от одиночества и вины.
Она потянулась к лампе, чтобы отрегулировать фитиль, когда из соседней, чистой горницы — той, где лежала мать перед отпеванием — донесся звук.
З звук был сухим, коротким, ритмичным. Словно кто-то с силой протаскивал намыленную, жесткую нить сквозь сухую, сопротивляющуюся кожу.
Пауза. Затесавшаяся в угол запечная сверчковая мелодия мгновенно оборвалась. Тишина, навалившаяся на избу, была такой плотной, что Варвара услышала, как завывает кровь у неё в висках:
Варвара взяла лампу. Стекло треснуло окончательно, и тонкая копоть потянулась вверх черным язычком.
Она сделала шаг к резным дверям чистой горницы. Половицы под её полными земскими ботинками не скрипнули — вымороженное дерево стояло намертво.
Звук шел снизу. От самого порога.
Варвара толкнула дверь. Петли отозвались сухим, жалобным сипом.
Чистая горница встретила её ледяным оскалом. Окна здесь не были завешены плашками, и белесый, беззвёздный лунный свет, пробиваясь сквозь наплывы инея, ложился на полированные доски пола широкими, мертвенными полосами.
Посреди комнаты стояли два табурета, на которых днем стоял гроб Арины. Табуреты были пусты. На одном из них лежал оставленный бабами кусок сухого полотна, которым закрывали лицо покойницы.
Помещение казалось стерильно чистым. Но температура здесь упала так резко, что выдох Варвары мгновенно превратился в густой, серый клок пара.
— Кто здесь? — громко спросила она. Голос прозвучал чужо, обрезавшись под бревенчатым потолком.
Никто не ответил.
Варвара опустила лампу ниже. Свет выхватил из тьмы край лавки, уголок сукна и... белую, нетронутую пыль на половицах.
Никого. Горница была пуста.
Но звук не прекратился. Он изменился.
Теперь он шел не от порога. Он раздавался прямо над её головой — из-за сухих, облепивших потолочные балки метелок пижмы и полыни.
Кто-то протягивал нить сквозь сухое дерево балки.
Варвара медленно, превозмогая одеревенение в шее, подняла лампу над головой. Жёлтый круг света мазнул по черным бревнам потолка.
Прямо над тем местом, где стоял гроб матери, из щели между бревнами свисала тонкая, буро-красная нить. Она не висела неподвижно. Она двигалась.
Кто-то неувидимый, сидевший там, в глухом, забитом прелой соломой чердачном пространстве, медленно, стежок за стежком, утягивал нить вверх, в темноту. И с каждым движением этой нити из щели на чистый пол горницы падали сухие, черные хлопья.
Не сажа. Не прелая солома.
На крашеный пол падали сухие, аккуратно срезанные человеческие ногти.
А затем из-за балки, из самого густого, смоляного мрака чердачного лаза, вырвался шепот. Это был не голос матери. Не голос Фёклы.
Это был чистый, прозрачный шепоток семнадцатилетней девки, баюкающей убаюканное дитя:
—
Лампа в руке Варвары вспыхнула синим чадящим пламенем, силикатное стекло лопнуло со слитным хрустом, и горница погрузилась в полную, непроглядную тьму.
Глава 3. Не болезнь
Утренний свет над Липовым Яром вставал не белым — тусклым, сизым, цвета оловянной мыльницы. Мороз за ночь затянул низменности у Вежи плотным, чадным инеем, отчего избы на яру казались вырезанными из сухой сосновой коры и брошенными на куделю.
Изба Рябининых стояла на самом краю деревни, у овражного колодца, чей ворот оброс кривыми, синеватыми сосульками. В горнице пахло незамешанным овсяным пойлом, кислым ржаным опаром и слежавшимся, сырым козьим пухом.
Варвара поставила свой никелированный земский саквояж на края чисто вымытого, но потемневшего от времени дубового стола. Защелка замка щелкнула сухим, стальным звуком — единственный чужеродный, городской звук в этой застывшей полутьме.
Фёкла сидела на лавке под иконами, прижав лопатки к бревенчатой стене. Ее плат сполз на плечи, открывая широкую, багровую от мороза шею и тяжёлый подбородок. Глаза бабы были сухи, воспалены, с тонкими, чернеющими ниточками лопнувших сосудов на склерах. На нижней губе, прямо по сухой обветренной коже, всё так же набрякала ровная, темно-бурая полоса — похожая на незаживший, натянутый стежок.
— Не крутись, Василевна, — суховато, ровным голосом врача произнесла Варвара, расстёгивая манжеты коричневого платья и заворачивая рукава по локоть. — Давай по порядку. Повитушьи сказки оставим Мирону, а мы с тобой люди взрослые.
Фёкла молчала. Пальцы ее коряво, судорожно сжимали край домотканого половика.
Варвара достала из саквояжа узкое медицинское зеркальце на серебряной ручке и плоский металлический шпатель. Промыла сталь спиртом из пузырька — острый, резкий запах карбола и ректификата мгновенно перебил сухой травяной дух горницы.
— Открой рот. Сделай вдох.
Фёкла не шелохнулась. Глаза её замерли, уставившись на угловой сундучок.
Варвара мягко, но непреклонно перехватила её за подбородок левой рукой. Кожа Фёклы была горячей, суховатой, с лихорадочным, рваным пульсом на сонной артерии. Варвара ввела шпатель, отдавила тяжелый, шершавый язык вниз и поднесла зеркальце к самому зеву.
В горле не было ни сероватых дифтеритных пленок, ни малинового отека скарлатины, ни рыхлых гнойных пробок крупа. Слизистая оболочка глотки выглядела почти здоровой — чуть бледнее нормы, прочерченная тонкими синеватыми венками. Гортань, язычок, небные дужки — всё находилось на своих местах, не деформированное болезнью, не изъеденное язвой.
Физически Фёкла Рябинина была абсолютно здорова.
— Вдохни, — повторила Варвара, глядя в глубину зева через круглое зеркальце. — Скажи «а-а». Напряги связки.