Денис Сытин – Дом с сухими травами (страница 2)

Но голос — чистый, невинный и мёртвый — продолжал висеть под куполом, пока не истаял в запахе старого ладана.

На погосте снег лежал плотно, но под деревьями, где раскинулись лапы старых елей, земля оставалась чёрной, мерзлой и твердой, как чугун.

Арину опустили быстро. Намокшие пеньковые канаты скрипели с сухим, удушливым звуком. Когда гроб ударился о дно ямы, из толпы никто не причитал — деревенские женщины стояли, поджав губы, зябко пряча руки в муфты и рукава, а мужчины торопливо бросали по комку мерзлой глины, силясь быстрее закончить дело.

Варвара бросила свою горсть последней. Земля стукнула о крышку гроба с глухим, окончательным звуком — бум. Словно закрылась тяжелая дубовая дверь в погреб.

— Всё, шабаш, — громко, на весь погост произнес Мирон Кочергин.

Староста выступил вперед, расправив широкие плечи под дохой из волчьего меха. Лицо у Мирона было круглое, сытое, с густыми, тронутыми сединой бровями и маленькими, въедливыми глазами. Он держал в руке тяжелую связку железных ключей от волостного амбара и церкви, и эти ключи побрякивали при каждом его движении, точно кандалы.

— Разходитесь по домам, бабы, — распорядился Мирон, обводя взглядом попятившихся деревенских. — Нечего тут сопли морозить. Арина своё отжила, Богу душу отдала. А что кому причудилось в храме — так то от поста да от страху. Вы мне тут бабьих бунтов не затевайте. Федюшка, закапывай!

Мужик с лопатой торопливо замахал руками, бросая сухую грязь в яму.

Варвара не двигалась. Она смотрела, как Фёкла Рябинина, поддерживаемая под локти двумя вдовами, тяжело поплелась к кладбищенской калитке. Ноги Фёклы волочились по снегу, оставляя две глубокие, неравные борозды.

— Мирон Евсеевич, — окликнула старосту Варвара.

Кочергин медленно повернулся. Его волчья доха распространяла тяжелый запах дикого зверя и дегтя.

— Чего тебе, Петровна? Ты б тоже собиралась. Похоронила мать — и слава Богу. У вас в городе дела, поди, медицинские. Нечего тебе в Яру задерживаться. Зима встает плотно, Вежа перемёрзнет — до весны не выберешься.

— Что с Фёклой? — Варвара сделала шаг к нему, игнорируя предписание уехать. — И что с остальными бабами? Я видела, у трёх женщин на сходе платками лица закрыты. Они не от мороза прячутся, Мирон Евсеевич.

— Не твоё фельдшерское дело! — отрезал староста, и голос его впервые звякнул сухой, чиновничьей сталью. — В Липовом Яру свой порядок. Мать твоя знала порядок — и ты не встревай. Федюшка, живо заравнивай!

Варвара развернулась и пошла прочь от свежего могильного холма, догоняя Фёклу.

Она нагнала её у самого перекрёстка, где дорога от погоста ветвилась — одна ветка уходила к деревне, другая, заросшая бурьяном, спускалась к реке, к старой, почерневшей бане Мокеевых.

— Фёкла Василевна, постой!

Варвара схватила женщину за локоть через толстый суконный рукав. Две вдовы, ведшие Фёклу, испуганно ойкнули и вырвали свои руки, шарахнувшись в стороны.

— Не трогай её, Петровна! — зашипела одна из них, кривоглазая Степанида. — Она заговоренная! Не кличь беду на свою голову, уезжай!

Варвара не слушала. Она насильно повернула Фёклу к себе.

Лицо женщины было серым, цвета сырой глины. Губы — под платком, который сполз, — выглядели ужасно: сухая красная линия теперь набрякла, вокруг нее кожа посинела, а на самом уголке рта выступила крошечная, сукровичная капля. Фёкла смотрела на Варвару с безумной, умоляющей тоской.

— Слышишь меня? — Варвара перехватила её руку за запястье, профессиональным движением нащупывая пульс. Пульс был частый, рваный, как у загнанного зайца. — Я могу помочь. У меня есть ланцет, есть прижигалкa, есть чистый спирт. Если это зараза — её надо вскрыть и промыть!

Фёкла медленно, словно преодолевая нечеловеческое сопротивление, подняла свободную руку. Её пальцы — корявые, с почерневшими от работы ногтями — были ледяными, точно она держала ломик на морозе.

Она не стала сипеть или пытаться вытолкнуть хоть звук.

Фёкла схватила Варвару за полу тальмы, подтянула к себе и своей мозолистой, заскорузлой ладонью провела по голой ладони Варвары.

Палец Фёклы двигался с нажимом, вычерчивая на коже Варвары буква за буквой. Кожа горела от этого прикосновения, словно по ней водили раскаленным гвоздем.

Буква О. Буква Н. Буква А.

Пауза. Фёкла тяжело, с хрипом вздохнула, из её носа потекли сукровичные сопли.

Буква В. Буква Е. Буква Р. Буква Н. Буква У. Буква Л. Буква А. Буква С. Буква Ь.

Фёкла вывела последний мягкий знак с такой силой, что царапнула ногтем кожу Варвары до белого следа. Затем она вырвала свою руку, развернулась и, не разбирая дороги, побрела по глубокому снегу прямо к своему дому, качаясь из стороны в сторону, словно пьяная.

Варвара осталась стоять на перекрёстке.

Ладонь горела. На белой коже ясно проступали красные, налитые кровью полосы — выведенное пальцем немой женщины:

ОНА ВЕРНУЛАСЬ.

С реки Вежи, из-за крутого яра, потянул ледяной, размашистый ветер. Он принёс с собой запах застоявшейся, гнилой воды, прелого лубочного волокна и свадебного воска. А от заброшенной бани Мокеевых, стоявшей у самой воды, донесся сухой, ритмичный стук.

Тук. Тук. Тук.

Словно кто-то изнутри промёрзшей горницы водил сухим гвоздём по дверному косяку.

Глава 2. Дом с сухими травами

Сумерки оседали на Липовый Яр быстро, как тяжелая, отсыревшая дерюга. Клейкий огарковый свет керосиновой лампы «молния» едва разгонял мрак по углам материнской избы.

Дом Мокеевых стоял на осыпи, задом к реке Веже, высокими бревенчатыми ребрами врезавшись в суглинок. Здесь пахло иначе, чем в притворе Николаевской церкви: не прогорклым постным маслом и сырой известкой, а старыми, до хруста высохшими травами. Снятые с боровков пучки зверобоя, пижмы, тысячелистника и черногольника свисали под потолочными бапками пёстрыми, пыльными метелками. Они высохли до состояния порошка и при каждом шаге Варвары отдавали в тёмную горницу сухим, пьяняще-горьким гулом.

Варвара сняла суконную тальму, осталась в тёмно-коричневом шерстяном платье с тугим земским воротничком и прошлась по горнице.

Каждая вещь здесь знала свое место пятьдесят лет подряд. Печь-шведка с изразцовым подтопком, суковый табурет, накрытый домотканым половиком, кованая подставка под умывальник с медным носиком. Но над всей этой незыблемой бытовой крепостью висела едва заметная, тошнотворная изъянина.

На столе, под тяжелым дубовым поставцом, лежал толстый слой серой, хлопьевидной золы.

Варвара подошла, посветила лампой. Зола была холодной, но не печной — не крупной сосновой или берёзовой пеплом, а легкой, бумажной.

Мать жгла тетради.

Арина Мокеева тридцать лет вела толстые сшивки из обёрточной бумаги: записывала рожениц, сроки пологов, отвары от почечуя да от застойной грыжи, знахарские приметы и долги деревенских за повивальное дело. Эти тетради Варвара помнила с малолетства — мать берегла их пуще икон, пряча в кованый сундучок под божницей.

Теперь кованый сундучок стоял на полу. Крышка его была откинута. Внутри — пусто, только на дне серая бумажная пыль да сухие мышиные катышки.

— Зачем? — вслух шепнула Варвара. Голос её увяз в сухих вениках пижмы. — Зачем ты жгла, мама?

Она опустилась на колени перед печью. Вьюшка была закрыта, чело дышало ледяным, погребным сквозняком. Варвара запустила пальцы в сажу печурки, разгребая холодные уголья. Пальцы наткнулись на что-то плотное, суховато-хрустящее, не успевшее истлеть до конца.

Она выпростала руку. На ладони лежал обгоревший по краям обрывок страницы из толстой ведомости. Бумага пожелтела от времени и воска, но строки, выведенные черной, блеклой тушью, ещё держались.

Варвара поднесла обрывок к самому стеклу лампы.

Почерк матери — размашистый, с крутыми хвостами букв «в» и «р» — выводил не медицинские заметки.

«...декабря 14 дня. Федосьина дочка, восьми годов. Отдана по уговору Мирона на прииск. В ведомость церкви не писать. В воду не просить. Зашить намертво, чтоб не...»

Слово обрывалось обугленным, запёкшимся краем.

Варвара замерла. В груди у неё захолодело — резко, с маху, будто она глотнула ледяной речной воды со снегом. Пальцы, державшие бумагу, мелковато задрожали.

Восемь лет. Восьмилетняя девочка.

Варвара знала Федосью — тихую, горбатую вдову с заворского края, которая вымерла всей избой в голодный девяносто второй год. Но Федосьина дочка, по рассказам деревни, «утонула в Веже по перволедью». Так говорила мать. Так говорил Мирон.

Уничтожая перед смертью эти записи, Арина Мокеева не о душе своей пеклась. Она чистила память.

За окном, в глухом тёмном переулке, затопали тяжелые, хрустящие по насту шаги. Кто-то прошёл вдоль плетня, медленно цепляя рукавом сухие колья, остановился напротив окна, постоял минуту, дыша глубоко и сипло, и двинулся дальше к реке.

Варвара поднялась с колен, вытерла испачканные сажей пальцы о платочек и вернулась к сундуку.

Он стоял в углах у красной божницы, тёмный, дубовый, окованный полосовым полосовым железом с просечкой. Замок на нем был снят и лежал рядом — тяжелый, пружинный, узорчатой уральской работы.

Варвара опустилась на корточки. От сундука разило старым нафталином, слежавшимся овечьим руном и глухой, подпольной сыростью. Она вытащила верхний слой: пожелтевшие ризовые скатерти, подшитые кумачом подзоры, материнский праздничный штофный шугай.