Денис Сытин – Белый Колодец (страница 3)

Егор замер, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

Шаги стихли у самого крыльца.

Он стоял, вглядываясь в темноту, но ничего не видел. Только слышал дыхание – ровное, спокойное, совсем рядом.

– Егор, – сказал голос из темноты.

Голос Катерины.

Он хотел ответить, но язык не слушался. Хотел шагнуть навстречу – но ноги приросли к доскам крыльца.

– Ты не бойся, – сказал голос. – Я только посмотреть. Ты иди спать. Завтра поговорим.

И шаги стали удаляться – обратно к колодцу, по той же нечавкающей грязи, по траве, по которой никто не ступал.

Егор стоял долго. Потом медленно спустился с крыльца, прошёл几步 туда, откуда слышался голос. Нагнулся, посветил зажигалкой.

На грязи, на жирном чернозёме, смешанном с песком, чётко отпечатались следы босых ног. Маленьких, женских. И они были мокрые, будто человек только что вышел из воды.

Егор выпрямился, посмотрел в сторону колодца. Там было темно и тихо. Только пар, невидимый в ночи, поднимался над водой, и пахло яблоками – сладко, приторно, тревожно.

Он вернулся в хату, лёг на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. А когда задремал под утро, ему приснилась Катерина – живая, тёплая, смеющаяся, какой она была до болезни, до войны, до всего. Она стояла в дверях и звала его завтракать.

Он проснулся среди ночи от жажды. В хате было темно, только лампада теплилась перед иконами. Егор встал, прошлёпал босиком к рукомойнику в углу, нащупал ковш, зачерпнул воды. Напившись, машинально глянул в мутное, старое зеркало над умывальником.

Отражение смотрело на него. Своё лицо, своё – усталое, небритое. Но что-то было не так. Егор всмотрелся: отражение моргнуло на мгновение позже, чем он сам. Будто повторяло за ним, но с ленцой, нехотя. Егор замер, перестал дышать. Отражение тоже замерло. Тогда Егор медленно поднял руку. Отражение подняло руку – вовремя, синхронно. Наверное, показалось. Он уже хотел отвернуться, как вдруг заметил: отражение смотрит не на него, а чуть в сторону, туда, где за его спиной была кровать. И губы его шевелились, беззвучно произнося что-то.

Егор резко обернулся. В комнате никого не было. Только тихо посапывал отец за стеной. Он снова глянул в зеркало – отражение стояло на месте, обычное, своё. Но Егору вдруг показалось, что оно улыбнулось, прежде чем стать прежним.

Проснулся он от того, что за окном орали петухи, а в хате пахло блинами.

И сердце колотилось от счастья, пока он не вспомнил.

Глава вторая. Завтрак

Сон у Егора был тяжёлый, без сновидений, будто провалился в чёрную яму и пролежал там до самого утра без движений и мыслей. А проснулся от запаха – такого родного, такого забытого, что сердце перевернулось в груди. Пахло блинами. Тонкими, кружевными, какие умела печь только Катерина.

Он сел на кровати, прислушался. В хате было тихо, только потрескивали дрова в печи да слышался лёгкий, осторожный стук – будто ложка о край сковороды. Егор вскочил, натянул штаны, рубаху и, не обуваясь, босиком, выскочил в горницу.

Она стояла у печи.

Всё та же, какой он запомнил её в последнюю встречу перед отправкой: худая, бледная, с тёмными кругами под глазами, но улыбающаяся той самой улыбкой, от которой у него всегда теплело внутри. Волосы убраны под платок, на плечи накинута старая кофта, которую она носила ещё до свадьбы. Руки, тонкие, с проступающими синими жилками, ловко переворачивали блин на сковороде.

Она обернулась на скрип двери, и улыбка её стала ещё шире.

– Проснулся? – спросила она просто, будто и не было этих месяцев разлуки, будто не было похорон, госпиталя, всего. – А я уж думала, до обеда проспишь. Умывайся давай, блины стынут.

Егор стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на неё и не верил глазам. В памяти всплыло письмо тётки Шуры, могильный холмик в Криворожье, слова «похоронили мы её». А она стояла здесь, живая, тёплая, настоящая, и пекла блины.

– Катя… – выдохнул он. Голос сорвался, осип.

– Чего? – Она подошла ближе, вытирая руки о фартук. – Напужался, что ли? Ну я же говорила – дождусь. Дождалась.

Она подошла вплотную, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Губы были прохладные, но мягкие, родные. Егор инстинктивно обнял её, прижал к себе, и на миг ему стало так хорошо, так спокойно, что все сомнения отступили.

Но только на миг.

Потому что сквозь тонкую ткань кофты он почувствовал холод. Не тот лёгкий, утренний, когда человек только встал с постели, – а глубокий, внутренний, будто она лежала в погребе, а не спала в тёплой хате. И пахло от неё не блинами, не молоком, а чем-то другим – сладковатым, приторным, тем самым запахом, который тянулся от Белого колодца.

– Ты чего застыл? – Она отстранилась, заглянула ему в глаза. – Идём за стол, пока не остыло.

Она взяла его за руку – ладонь была холодная, но пальцы сжимали крепко, по-хозяйски – и потянула к столу. Егор сел, глядя, как она накладывает ему блины, пододвигает сметану, наливает молоко из крынки. Всё делала так, как всегда, теми же движениями, в той же последовательности. И от этого сходства становилось не по себе.

Из своей комнаты вышел отец. Увидел Катерину, замер на пороге, перекрестился на икону, потом перевёл взгляд на сына.

– А я гляжу, блинами пахнет, – сказал он осторожно. – Думаю, кто это у нас стряпает с утра пораньше? Катерина, ты, что ли?

– Я, батя, я, – отозвалась она весело. – Садитесь, завтракать будем. Вы, мужики, без женской руки совсем одичали, поди.

Игнат сел за стол, поглядывая то на неё, то на сына. Егор молчал, ворочал ложкой в тарелке, не решаясь поднести блин ко рту.

– А ты чего не ешь? – спросила Катерина, присаживаясь напротив. – Не нравятся?

– Нравятся, – ответил Егор. – Просто… не голодный.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в глазах её мелькнуло что-то – то ли понимание, то ли тревога. Но тут же улыбнулась снова, положила себе блин на тарелку, взяла вилку.

– Ну, я тогда поем. А ты смотри, остынет ведь.

Егор смотрел, как она подносит блин ко рту, откусывает маленький кусочек, жуёт. Жуёт долго, тщательно, будто прислушивается к процессу. А потом он заметил: она не глотает.

Во рту у неё, за щекой, остался комочек пережёванного теста. Она сидела с ним, улыбалась и делала вид, что ест. А проглотить – не могла. Или не хотела.

Егор перевёл взгляд на отца. Тот, занятый едой, ничего не замечал. Хлебал молоко, прихватывал блином, довольно кряхтел.

– Хороши блины, Катерина, – сказал он. – Совсем как у моей покойницы. Такие же тонкие, кружевные. Она, царствие небесное, тоже мастерица была.

– Спасибо, батя, – ответила Катерина, и Егор увидел, как комочек теста во рту у неё исчез. Не проглотился – просто пропал, будто растворился. Она провела языком по губам, улыбнулась.

– Ты бы поел, Егор, – сказала она снова. – С дороги-то сил набираться надо.

Егор через силу откусил кусочек блина. Блин был вкусный, настоящий, тёплый. Он жевал и смотрел на неё. Она сидела напротив, сложив руки на коленях, и улыбалась. Глаза её были широко открыты, и за всё время, пока он жевал, она ни разу не моргнула.

– Ты что не ешь? – спросил он, кивая на её тарелку, где блин лежал нетронутым.

– Я уже наелась, – ответила она спокойно. – Пока стряпала, налопалась теста. Не хочется больше.

Отец доел, вытер рот рукавом, поднялся.

– Ну, я пойду во двор, курям корм задам, – сказал он. – А вы тут сидите, разговаривайте. Не видались сколько.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. В хате стало тихо. Только муха билась о стекло да потрескивали дрова в печи.

Егор отодвинул тарелку, посмотрел на Катерину в упор.

– Ты мёртвая, – сказал он негромко.

Она не изменилась в лице. Только улыбка стала чуть грустнее.

– Я знаю, – ответила она.

– Как ты здесь?

– Не знаю. Я помню только, как проснулась от холода. Лежала в воде, смотрела вверх, на звёзды. А потом вышла. И пошла сюда. К тебе.

– Когда это было?

– Давно. Или недавно. Я там время не чувствую.

Он смотрел на неё и видел – она говорит правду. Или ту правду, в которую сама верит. Но что-то в её словах было не так. Слишком ровно она говорила, слишком спокойно. Будто читала по писаному.

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросил он.

– На танцах в клубе, – ответила она мгновенно. – Ты пришёл с другом, а я с подружкой. Ты наступил мне на ногу, извинялся полчаса. Потом позвал в кино. Фильм был дурацкий, про любовь, а мы целовались на последнем ряду.

– Всё правильно, – кивнул он. – А какой у меня шрам на спине?

– Слева, под лопаткой. Откуда ты упал в детстве с забора. Там ещё бабка твоя прикладывала подорожник. Ты потом говорил, что это самое страшное воспоминание детства – бабкин подорожник на рану.