Денис Сытин – Белый Колодец (страница 5)

– Что если расскажу, он услышит. И рассердится.

– Он может слышать?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что он слышит всё. Каждое слово, каждую мысль. Особенно когда я думаю о нём.

– А что будет, если рассердится?

Она помолчала, потом ответила тихо:

– Заставит сделать что-нибудь… плохое. Такое, чего я не хочу.

– Ты можешь сопротивляться?

– Могу. Но тяжело. Особенно по ночам. Когда темно, он становится сильнее. Я просыпаюсь и чувствую, что должна идти к воде. Иногда я встаю и иду. А потом прихожу в себя уже на берегу, мокрая, и не помню, как туда попала.

– А если я буду рядом? Если разбужу?

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Попробуй. Если сможешь – может, и получится.

– Что он хочет от тебя?

– Чтобы я привела тебя. Чтобы ты стал таким же. Он говорит, что тогда мы будем вместе вечно. Никто не умрёт, никто не уйдёт. Всегда будем рядом.

– А ты?

– Я не хочу, – твёрдо сказала она. – Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Чтобы растил сына, если он родится. Чтобы старился, чтобы видел солнце. Чтобы помнил меня, но жил. Понимаешь?

– А ты?

– А я… я не знаю. Может, уйду. Может, останусь здесь, в воде. Буду ждать тебя. Но не забирать. Просто ждать.

Он обнял её крепче, прижал к себе.

– Я не хочу тебя терять, – сказал он. – Ни сейчас, ни потом. Никогда.

– Тише, – она приложила палец к его губам. – Не говори так. Он слышит.

Из-за угла дома вышла бабка Нюра. Шла медленно, опираясь на клюку, и смотрела на них пристально, не мигая. Подошла, остановилась в двух шагах, уставилась на Катерину.

– Здорова, – сказала она глухо.

– Здорова, баб Нюр, – ответила Катерина.

Бабка Нюра молчала долго, разглядывая её. Потом перевела взгляд на Егора.

– Ты что ж это, парень, нечисть в дом пустил? – спросила она прямо.

Катерина опустила голову, вцепилась в руку Егора.

– Она не нечисть, – ответил Егор. – Она моя жена.

– Жена твоя в земле лежит, – отрезала бабка Нюра. – А это… это вода. Пустая оболочка. Ты погляди на неё – глаза видишь? Она не моргает, Егор. Ни разу не моргнула, пока я тут стою.

Егор посмотрел на Катерину. Та сидела, глядя прямо перед собой, и действительно – не моргала.

– Баб Нюр, – начал он, но старуха перебила:

– Не спорь. Я сто лет живу, я таких видала. Варвару видала, Гришку Павлова видала. Они все сначала такие – ласковые, родные, любовь свою ищут. А потом начинают пить. Кровь пьют, жизненную силу. Ты утром встаёшь – а сил нет, будто мешки ворочал всю ночь. Это она тебя тянет, понял?

Катерина вскинула голову, посмотрела на старуху.

– Я не пью, – сказала она тихо. – Я борюсь. Я не хочу.

– А ночью? – спросила бабка Нюра. – Что ночью делаешь?

Катерина промолчала.

– То-то, – старуха покачала головой. – Ночью она не своя. Ночью он её ведёт. И если ты, Егор, не одумаешься, она тебя высосет досуха. А потом за дитя примется.

– Откуда вы про дитя знаете? – спросил Егор, холодея.

Бабка Нюра усмехнулась беззубым ртом.

– А у неё на лице написано. И пахнет от неё не как от живой. Сладко пахнет, как от тех яблок, что в погребе перележали. Это он так пахнет, колодец. Он её пропитал насквозь. И дитя, что в ней, тоже его. Не твоё оно, Егор. Колодезево.

– Моё! – Катерина вскочила, глаза её вспыхнули гневом. – Моё и его! Я не отдам!

Бабка Нюра отступила на шаг, перекрестилась.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотала она. – Того и гляди, проклянёт.

– Уходите, баб Нюр, – сказал Егор, вставая. – Уходите, не надо так.

– А ты не гони, – старуха погрозила ему пальцем. – Ты слушай. Если она родит – колодец силу получит. Ребёнок тот станет мостом между мирами. Он сможет и там жить, и здесь. И колодец через него будет тянуть живых, как через трубу. Всех, кто рядом. И тебя первого. Одумайся, Егор. Пока не поздно.

Она повернулась и пошла прочь, шаркая по грязи, не оглядываясь.

Егор и Катерина остались вдвоём. Она стояла, опустив голову, плечи её вздрагивали.

– Это правда? – спросил он тихо. – Про ребёнка? Про мост?

– Не знаю, – ответила она. – Может, и правда. Но я не хочу, чтобы он был мостом. Я хочу, чтобы он был сыном. Нашим сыном. И если я смогу… если мы сможем… он будет человеком. Настоящим. Только наполовину оттуда.

– А что для этого нужно?

Она подняла на него глаза, полные слёз.

– Чтобы ты меня не прогонял. Чтобы любил. Чтобы верил, что я справлюсь. И чтобы ночью… ночью ты меня будил, если я пойду к воде. Сильно будил, чтобы я очнулась.

– А если не очнёшься?

– Тогда… тогда делай что хочешь. Свяжи меня. Запри. Только не дай ему увести меня.

Он смотрел на неё и видел – она не врёт. Она действительно боится. Боится себя, боится ночи, боится того, что живёт в ней. И любит его – любит по-настоящему, той любовью, которая заставила её вернуться из небытия.

– Я попробую, – сказал он. – Только ты тоже борись. Ладно?

– Буду, – ответила она. – Обещаю.

Они сидели на крыльце до самого вечера, глядя, как солнце садится за холмы, как гаснет багрянец, как на хутор опускаются сумерки. Где-то лаяли собаки, где-то мычала корова, где-то бабы перекликались через плетни. Жизнь шла своим чередом, обычная, хуторская, и только они двое знали, что этой ночью начнётся их война.

– Егор, – сказала Катерина, когда совсем стемнело.

– А?

– Если я ночью пойду… ты не дай мне уйти. Сильно не дай. Я не хочу быть там одна.

– Не дам, – ответил он.

Она прижалась к нему, и он чувствовал, как дрожит её холодное тело. Или это он сам дрожал – от страха, от любви, от непонимания того, что с ними происходит.

А в конце улицы, у Белого колодца, вода поднялась почти до края и стояла чёрная, густая, и ждала.

Всегда ждала.

Глава третья. Ночь