Денис Сытин – Белый Колодец (страница 2)

Егор невольно замедлил шаг. Вспомнились бабкины сказки. Вспомнилось странное пятно на плече. И вдруг ему отчаянно захотелось заглянуть в эту чёрную гладь, увидеть своё отражение, убедиться, что он – это он, живой, настоящий, а не тот, кого вода могла бы позвать.

Он подошёл ближе. Наклонился.

Вода была неподвижна. Она не пахла гнилью, нет – именно сладостью, той самой, от которой у детей портятся зубы, если есть много конфет. Егор смотрел в чёрную глубину и видел там небо, облака и своё лицо – усталое, небритое, с глубокими морщинами у рта, которых не было три года назад.

А потом лицо в воде изменилось.

На миг – на одно короткое мгновение – вместо его отражения появилось другое. Женское. Бледное, с тёмными глазами, с распущенными волосами, мокрыми, прилипшими к щекам. Оно смотрело на него снизу вверх и улыбалось.

Егор отшатнулся так резко, что едва не упал. Садануло под лопаткой, перехватило дыхание. Он выпрямился, сделал шаг назад, потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло.

Вода была спокойна. В ней отражалось только небо.

– Тпру, – сказал он вслух сам себе. – Тпру, Егор. Спокойно.

Он перекрестился снова, сплюнул через левое плечо три раза, как учила бабка, и быстро, почти бегом, зашагал прочь от колодца, к дому.

Дом стоял на Сухарной, третьим от колодца. Старый, саманный, с покосившимся крыльцом, но крепкий ещё. Возле калитки на лавке сидел отец – Игнат Астахов, семидесятитрёхлетний казак, в старой фуфайке и солдатских штанах, глуховатый, но глаза зоркие, острые, цепкие. Он курил трубку, набитую самосадом, и смотрел куда-то вдаль, на холмы, где белела глина, перемешанная с остатками снега.

Увидел сына – не шелохнулся, только трубку изо рта вынул и сплюнул в сторону.

– Ну, здравствуй, – сказал он глухо. Голос у него после инсульта стал сиплым, с хрипотцой, будто говорил не он, а кто-то другой внутри него. – Пришёл?

– Пришёл, батя, – ответил Егор, подходя и присаживаясь рядом на лавку. – Принимай.

Отец оглядел его с головы до ног, задержался взглядом на левом плече, на котором гимнастёрка была мокрой, на небритом лице, на осунувшихся скулах. Помолчал, попыхивая трубкой.

– Похудел, – сказал наконец. – Исхудал вовсе. Не кормят там, что ли?

– Кормят, батя. Там не в этом дело.

– А в чём?

Егор не ответил. Достал пачку, закурил, жадно затягиваясь. Отец ждал, не торопил.

– Катерина где? – спросил Игнат, и в голосе его Егору послышалось что-то странное, какая-то затаённая тревога, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его от сына.

Егор замялся. Ложь давалась ему тяжело, но сказать правду сейчас, вот так, с порога, было невозможно. Он сам не знал, как относиться к тому, что случилось. К тому, что он видел в воде.

– В больнице, бать, – ответил он, глядя в сторону. – В Ростове. Подлечивается.

Отец долго молчал, попыхивал трубкой, смотрел на холмы. Потом перевёл взгляд на сына, и глаза у него были странные – не стариковски мутные, а ясные, острые, будто видели они больше, чем могли бы.

– А вчерась я её видел, – сказал он.

Егор вздрогнул, но виду не подал. Только затянулся поглубже.

– Где видел, бать?

– У колодца. Белого. Сидела на лавке, босая, в белом платье. Я окликнул – она обернулась, улыбнулась и ушла. В сторону нашего дома.

Егор молчал. Он смотрел на свои сапоги, перепачканные в грязи, и молчал. Потому что сказать было нечего. Или потому, что сказать правду было страшнее, чем промолчать.

– Привиделось, бать, – выдавил он наконец. – Мало ли что привидится с вечера.

– Не с вечера, – возразил отец. – С утра. Рано, только солнце встало. И следы на грязи остались – босые, маленькие, женские. Я потом ходил смотреть – есть следы.

Он помолчал, потом добавил, глядя сыну прямо в глаза:

– И мокрые были. Будто она из воды вышла.

Егор почувствовал, как холодок пробежал по спине. Вспомнилось отражение в колодце. Вспомнилось мокрое пятно на плече. Он сжал зубы, заставил себя сидеть спокойно.

– Мало ли, бать, – повторил он. – Дождь прошёл, следы могли от дождя остаться. А она… она в больнице. Я тебе говорю.

Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза куда-то вдаль, на колодец, что чернел в конце улицы.

– Ну-ну, – сказал он. – Тебе видней. Только ты, Егор, не думай, что я старый и глупый. Я сорок лет на земле прожил, я эту воду знаю. Она просто так никого не показывает.

– Какую воду?

– Колодезную. Ты думаешь, я не знаю, что бабка Нюра про него рассказывала? Про Варвару? Про тех, кто возвращается? Знаю. И молчал, потому что не верил. А теперь вот… теперь не знаю.

Он поднялся, кряхтя, опираясь на палку.

– Ладно, – сказал он. – Вечерять будем. Пойдём в хату.

Егор встал следом. На пороге обернулся, глянул на колодец. Тот стоял тихо, вода чернела, и никого вокруг не было. Только пар поднимался над ним тонкой струйкой, будто из-под земли кто-то дышал.

Или ждал.

* * *

В хате было тепло, пахло печёным хлебом и сушёными травами. Отец, несмотря на больную руку, управлялся у печи, гремел чугунками, сдвигал заслонку. Егор сел за стол, положил руки перед собой, уставился в одну точку на скатерти. Мысли путались, в голове шумело.

– Ты чего застыл? – спросил отец, ставя на стол тарелку с картошкой. – Мой руки да садись.

Егор послушно встал, вышел в сени, плеснул воды из ведра на руки. Вода была холодная, колодезная. Он замер, глядя на мокрые ладони. Потом резко вытер их о полотенце и вернулся в хату.

За ужином молчали. Отец изредка поглядывал на сына, но ничего не спрашивал. Егор ел через силу, прожёвывая картошку, которая казалась ватой. В голове всё прокручивалось увиденное: отражение в воде, мокрый след на плече, слова отца о босых следах на грязи.

– Бать, – спросил он вдруг, – а ты точно видел её? Катерину?

Отец отложил ложку, посмотрел на него.

– А ты сомневаешься?

– Я не знаю. Просто… – Егор замолчал, подбирая слова. – Просто если она здесь, а в больнице…

– А в больнице никого нет, – перебил его отец. – Я же не слепой, Егор. Я сразу понял, что ты врёшь. Когда ты сказал про больницу, у тебя глаз дёрнулся. Ты всегда так дёргаешь, когда врёшь, с детства.

Егор вздохнул. Спорить было бесполезно.

– Она умерла, бать, – сказал он глухо. – В марте. Я на похороны не успел. В госпитале лежал.

Отец перекрестился, помолчал.

– А ко мне она приходила, – сказал он спокойно. – Вчера. И сегодня, может, придёт. Ты не бойся, Егор. Я старый, мне не страшно.

– А мне страшно, – вырвалось у Егора. – Я её любил. Я до сих пор люблю. И если она… если она не умерла, а… я не знаю, что делать.

Отец посмотрел на него долгим взглядом, потом сказал:

– А ты не делай ничего. Ты слушай. И смотри. Вода сама покажет, что к чему.

Он поднялся, тяжело опираясь на палку, и пошёл в свою комнату. На пороге остановился, не оборачиваясь:

– Спать ложись. Утро вечера мудренее. И дверь не запирай. Если она придёт – пусть заходит.

Егор остался один. Сидел за столом, смотрел на догорающую свечу, и думал. О Катерине, о воде, о том, что видел в колодце. И о том, что отец прав – дверь запирать не стоит.

Потому что если она придёт, он должен её встретить.

Он вышел на крыльцо, закурил последнюю на сегодня. Ночь была тёмная, безлунная, и только далеко-далеко, на том берегу ерика, мерцал одинокий огонёк – то ли в Калинове, то ли просто светляк завёлся не вовремя. Колодец чернел внизу, невидимый почти, но Егор знал – он там. И вода в нём стоит чёрная, густая, и пахнет сладко, как перебродившие яблоки.

Он постоял, вслушиваясь в тишину. Тишина была плотная, ватная, только изредка где-то далеко брехала собака, да ерик шумел, набирая силу. Потом Егор услышал шаги.

Они были лёгкие, босые, и шли не по улице, а прямо от колодца, по мокрой траве, по грязи, которая должна была чавкать под ногами, но не чавкала. Шаги приближались.