Денис Старый – За Веру, Царя и Отечество! (страница 22)

Это могло бы показаться комичным — чтобы одиннадцатилетний подросток такими жестами выражал радость рослому мужику. Словно он большой и взрослый, а я, напротив, мал. Если бы не одно «но».

— Подросли вы, ваше величество, возмужали, — искренне удивился я.

Безусловно, я знал, что генетически Петру Алексеевичу было заложено быть высоким. Однако всё равно было непривычно, если знать, сколько лет этому парню, видеть такого акселерата. Поведение у Петра было явно как у пятнадцатилетнего подростка или даже старше.

А ещё тот комплекс упражнений, который я прописал Петру Алексеевичу, немного, но давал о себе знать. У государя уже не были узкими плечи. Нельзя было их назвать развитыми, но пропорции нормального человека получилось достичь.

— Рассказывай, что ты там начудил в Речи Посполитой. Боярин Матвеев уже мне доложил, что к нам кто-то из поляков спешит высказать своё негодование, — сказал Пётр Алексеевич.

Ещё одно удивление: что-то слишком быстро сработали поляки. Ненадолго останавливаясь в Брянске, а потом и в Коломне, но всё равно мы двигались относительно быстро. Не быстрее, конечно, вестового с заводным конём, но всё же.

Лишь немного сглаживая углы и не рассказывая о том, что ещё одной целью у меня было стравить магнатские группировки, я рассказал о приключениях в Польше.

— Осуждаю за то, что меня не спросил. Всё же я крёстным буду для сына твоего. Но за то, что ты и моё имя на поругание не дал, да и показал ляхам, что Россия нынче не та, кабы они гонорливыми петухами ходили, — вот за это тебя не хулю, — сказал Пётр Алексеевич и искренне, уже как взрослый человек, а не подросток, обнял меня.

Я не смог вырваться ни через час, ни через два часа из рук государя. Так что пришлось выдумывать и импровизировать.

— Ваше величество, Пётр Алексеевич, я всегда наставничал вам и сам того придерживаюсь, что каждый командир повинен отвечать за людей, кои ему доверены. В Москве мои люди остались. Там есть раненые, нужно мне проследить, чтобы всё вышло справно, лекари кабы пользовали молодцов, и более смертей не было. Потерял я двоих своих близких, да еще шестерых добрых солдат, — сказал я.

В целом ведь и не солгал. Хотя всё равно было не совсем приятно прикрываться необходимостью поучаствовать в жизни своих людей, когда сам стремлюсь вновь увидеть сына. Но уже завтра, как и договорились с Петром, я прибуду и стану вновь наставничать, полдня уроками измучаю Петра Алексеевича. Но он сам напрасился.

Так что уже через некоторое время, может быть через полтора часа, я был на пороге отчего дома.

Странно, но меня никто не встречал.

— Ну да, наверное, все радуются неожиданному счастью, — так я объяснил отсутствие кого бы то ни было не только у ворот, но и во дворе.

А усадьба моей семьи, конечно, разрослась. Ещё немного — и можно будет легко спутать с боярской. Нужно будет, конечно же, в самое ближайшее время, может быть и завтра, посмотреть, как происходит строительство и переустройство моей личной усадьбы. Той самой, которая когда-то принадлежала Хованским.

Я осмотрелся…

— И никто не работает, — бурчал я.

Мастерская, которая всё так же находилась рядом с домом, пустовала. Причём всё было открыто: заготовки на штуцера лежали в ящике.

— Заходи, бери что хочешь!

И только потом я направился в дом. И…

— А что здесь происходит? — сказал я, тут же извлекая из ножен свою шпагу.

На большом стуле сидела связанная по рукам и ногам Анна. Рядом с ней стояла моя мама, в углу плакала сестрица. Братья тут же были рядом, словно бы боялись того, что и в таком виде моя жена может причинить большие неудобства.

— Ты! — взревела не своим голосом Анна. — Ты привёз не того ребёнка! Это не мой сын!

— Она что, с ума сошла? — спросил я у мамы.

— Она хотела убить то дитя, которое ты привёз. Это не мой внук. Своего внука я видела и знаю. Он похож. И родинки не те. И не наш он, — сказала мама, закрыла ладонями лицо и расплакалась.

— Не мой сын? Убью, сук! — сказал я, до покраснения пальцев сжимая эфес шпаги.

Окрестности Стамбула.

15 июля 1683 год.

Кара Мустафа-паша в очередной раз мял в руках бумагу, на которой было написано о планах польского короля Яна Собеского. Хитрый и изворотливый, визирь Османской империи размышлял: насколько всё это правда, что рассказал ему один из крымских беев, которому удалось бежать с захваченного русскими полуострова?

И теперь, наконец, Кара Мустафа убедился в том, что послание, переданное одним из русских военачальников, должно быть правдой. И как он раньше этого не замечал! Ведь очевидно, что Ян Собеский прямо сейчас не идёт на выручку своему венценосному брату, императору Священной Римской империи, только потому, что хочет внезапно обрушиться на турок, когда им так или иначе придётся увязнуть в войне.

Разведка все донесла и о тех силах, что уже собрал польский король, и где эти войска стоят. Даже были отрублены две головы тех военных, которые отвечали за разведку ранее. Такое просмотреть! Мало того, теперь визирь еще и обращает внимание, какие силы скапливаются на других границах. Та же Испания и Венеция формируют корпуса, чтобы помочь австрийскому императору.

И теперь, пользуясь безграничным доверием султана и во многом даже обманывая своего правителя, визирь Кара Мустафа вызвал к себе крымского хана, который так и не успел добраться до Бахчисарая — теперь уже оккупированного русскими. Нет иных сил, что противостоять полякам, кроме только что крымских татар — воинов без Родины.

— Визирь, я не буду участвовать в том, что ты мне предлагаешь, — решительно отказывался подчиняться и визирю, и воле султана хан Хаджи II Герай. — Мне нужно думать о том, как освобождать свои земли.

— Ты действительно настолько глуп, что не понимаешь очевидного? — спрашивал визирь. — Неужели ты думаешь, что у тебя получится прорваться через уже русский Перекоп и освободить своё ханство? Без турецкой помощи тебе это будет сделать невозможно. Без пушек и пехоты это не сделать. А что можно было разграбить, русские уже вынесли. Так что спасать некого и нечего. Но можно мстить.

— Вы себе помочь не можете, не то что нам, бывшим верным вассалам, — явно не имея мочи сдерживаться, говорил назначенный хан.

Словно бы не османский султан ещё недавно устраивал чехарду из правителей Крымского ханства и своей волей назначал, кому править. Хаджи II Герай проявлял строптивость.

— Наши крепости ещё держатся. Лишь только Керчь пришлось русским отдать. Но Азов будет держаться до последнего. И когда я разберусь с имперцами и захвачу Вену, я дам тебе сорок тысяч своих войск и двести пушек, и ты выбьешь русских из Крыма. А через год мы с тобой организуем такой поход на Москву, как это было когда-то при русском царе Иване, — обнадёживал визирь. — Заберешь и то, что украли русские неверные из Крыма, и еще больше разбогатеешь.

Хан не хотел ему верить. Он, уже долгое время проживавший в Стамбуле, прекрасно понимал ценность всех тех многих слов, которые могут прозвучать. И далеко не факт, что слова эти станут действиями.

Хаджи стал тяжело дышать, пытаясь прийти в себя и подумать. Выбора же, действительно, не было. Перекоп брать — только бессмысленно положить своих люде.

— Да, ты прав. С тридцатью тысячами воинов, что у меня есть, и ещё с десятью тысячами буджакской орды, без пехоты и пушек, я не смогу взять Крым, — хан тяжело вздохнул. — Хорошо, только ради того, чтобы ты дал мне силы отвоевать своё ханство, а потом захватить Москву, я буду стеречь польского короля и, когда он будет выходить, обрушусь на него.

— Это правильное решение. Своими действиями ты не дашь полякам неожиданно ударить по нам. И не думай, что тебе удастся разбить польское войско. Задача твоя будет — замедлить их движение, вызвать их на себя, обстреливать издали стрелами, уходить. Делать то, что вы умеете больше всего. А когда я буду знать за несколько недель о том, что подходят поляки, я сделаю так, чтобы эта встреча стала последней для польского короля и его войска, — сказал визирь и встал с подушек.

Хану, конечно, не нравился ни тон, с которым с ним разговаривали, ни то, что визирь, которого завтра уже могут снять и который станет никем, ведёт себя словно повелитель. Но Хаджи Герай решил больше не искушать судьбу и не проявлять строптивость. Иначе больше не видеть ему Бахчисарая.

Между тем, визирь вышел из своего шатра, ещё раз с возвышенности осмотрел то несметное войско, которое собрали турки для войны. Конца и края не видно. Все в палатках, повозках, в людях и лошадях. А когда понял, что все взоры обращены к нему и турецкие военачальники ждут только пафосного призыва…

— Власть султана-падишаха дарована Аллахом. Аллах же говорит нам о том, что нет кроме него иного Бога, и Мухаммед — пророк. Так что мы выступаем в священный поход! С верой истинной и с силой, которую мир еще не видел, — Визирь извлёк из ножен богато украшенную саблю, воздел её над головой и резко направил в сторону, где, по его мнению, должна быть Вена.

Огромная армия — это сложный механизм, который будет тянуться к столице Священной Римской империи не меньше месяца. И вся эта армада стала шевелиться, превращаться в растревоженный улей.

И, может, только через неделю нынешний лагерь под Стамбулом окажется пустым, и последние отряды устремятся на великую войну. Но пути назад уже нет. Война начиналась.