Денис Старый – За Веру, Царя и Отечество! (страница 23)

Глава 12

Усадьба Стрельчина. Преображенское

26 июля 1683 года.

Детский плач выкинул меня из сна.

— Я подойду! — сказал я, словно сомнамбула, поднимаясь с кровати и направляясь к плачущему ребёнку.

Анна провела меня взглядом, полным тоски и горя. Но тоже встала, подошла со спины, обняла меня, облокотилась так, словно бы решила в таком положении ещё и вздремнуть. Знаю, как она ценит мое рвение быть с сыном, вот, и пеленки менять и убаюкивать его.

Мужчины в этом времени даже и представления не имею, каково оно. Так, от силы возьмут свое дитя, подкинут над головой. И дай Бог, чтобы поймали, на том и радость у всех, а у ребенка стресс. Так что я отличаюсь. И пусть бабы шепчут глупости разные.

Я поменял пелёнку, взял приёмного сына на руки и стал его убаюкивать.

— Баю-баюшки баю, не ложися на краю…

Да, именно так — приёмного сына. Ивана Егоровича Стрельчина. За последние две недели наша семья пережила такие потрясения, что лучше бы я нескончаемо всё это время вёл сражение и рубился врукопашную с врагом.

Скажу так: если бы такой кризис случился в семье из будущего, то она непременно бы распалась. Тут же понятия о разводах не существует. И для того, чтобы взять новую жену, необходимо, чтобы старая не соответствовала ряду критериев. Сойти с ума — и это не причина. Может только если неверность, и то доказанная, бездетность, и то, проверенная годами.

Анна порывалась уйти в монастырь, и я даже привлёк священников, чтобы те отговорили молодую красивую женщину, полную сил, становиться невестой Христа. Не хотели…

— Сие выбор ея — невестою Господа нашего стать, — басил батюшка нашей деревянной церкви.

— Страшно мне, отец святой, что тогда не получится храм добрый по тем лекалам и чертежам построить, что итальянец приготовил, — отвечал я.

Мы поняли друг друга.

Насилу получилось успокоить Анну. Ну и сам в ходе этого процесса — когда спасал жену — немного успокоился. Нужно же кому-то быть с рассудком. Когда только лишь эмоции бурлят — толку мало для любого дела.

Возможно, решение, что мы усыновим этого ребёнка, всё же повлияло на примирение. Всё-таки забота о малыше сближает. И я немало времени уделял теперь семье, понимая, что, если лишусь Анны, то потеряю во всём. Прежде всего, вкус этой жизни растеряю. Частичку себя. Нет… она — моя женщина! Уже понятно без всяких допущений.

— Поезжай сегодня в Преображенское… Я уже пришла в себя. И за сына не беспокойся. Я его приняла уже сердцем, — говорила Анна, укладываясь рядышком со мной и кладя голову мне на грудь. — Но мы же вернем и своего?

— Спаси Христос, любимая! — сказал я, поцеловал Аннушку в макушку. — Вернем и своего. И тогда два сына у нас будет. Уж с Божьей помощью на ноги поставим.

— Ты-то поставишь! Кабы не взлетели, — усмехнулась Анна. — Поезжай, все будет у нах добре.

Однако с самого утра мне в Преображенское не нужно. Ко мне прибудут гости, с которыми стоило бы пообщаться более откровенно. И это случится рано утром. Уже, как бы через часа два.

Больше уснуть не получилось. Так что, как только проорал первый петух, я спохватился, сделал комплекс упражнений в соседней комнате, для того и приспособленной, направился вниз. Здесь меня дожидался один из тех, с кем нужно было может и в первую очередь переговорить, когда у меня пропал сын.

Однако, свои догадки о том, кто еще может проводить тайно интересы иезуитов в России, доверить не могу. Нужно сперва использовать этого человека, который и без того мне уже должен, земля колхозу. Ну а придется, если выявиться его причастность будь к каким негативным явлениям по отношению ко мне или к России… Страшнее всего, что человек бывает внезапно смертен.

За отцом Иннокентием я отправил вчера вечером своих людей и слышал ночью, как подъехала карета. Так что мой гость был уже на месте. Разговор должен быть коротким, но содержательным, чтобы ещё в сумерках он покинул мою усадьбу и никто не видел, что этот деятель приезжал.

Патриарх готовится к тому, чтобы не излагать самого себя, признал проигрыш. Отречется. Необходимо, чтобы моё имя никак не фигурировало, меньше поводов было бы ассоциировать меня с такими изменениями в иерархии церкви. А тут я встречаюсь с человеком, которого считают правой рукой бывшего главы Русской православной церкви.

— Понял ли ты, почему я призвал тебя? — с порога спросил я Иннокентия.

Он смолчал. Но по всему было видно, что прекрасно понимает все обстоятельства и зачем он здесь.

— Не считаешь же ты, что я причастен к похищению сына твоего? — спросил отец Иннокентий.

— Если бы я это считал, если бы я даже только подозревал тебя… я бы шкуру с тебя спустил с живого, — говорил я, нисколько не сомневаясь, что обязательно бы исполнил бы свои угрозы.

Версия о том, что Иннокентий мог быть причастен к похищению, конечно же, возникла практически сразу. То, что он так или иначе, но имел отношение к иезуитам, или как минимум, единожды предавал веру и становился католиком для обучения в Кракове, это было мне известно.

Однако, за месяц до похищения Иннокентия в Москве и рядом с ней не было. И связей за ним не наблюдалось. Таких, чтобы он кому перепоручил похищение.

— От того, как ты будешь говорить правду, я зависит и твое будущее и мое отношение к тебе… На тебя выходили иезуиты и просили работать на них? — спросил я.

— Да. Но это было ещё раньше, три года назад, — как мне показалось, откровенно отвечал мне Иннокентий.

— Выйти сейчас на них сможешь?

Он промолчал. Но это молчание я принял за согласие.

— Я должен знать, что они хотят от меня. Возможно, у меня будет с ними сделка. Но а если не пойдут на разговор и договорённости, то я буду их уничтожать, — сказал я. — Я уже это начал делать.

— Отчего людей не пошлёшь в Литву или в Корону? С твоим словом могут донести до иезуитов любые посыльные.

Я мучительно усмехнулся.

— В ближайшее время любой человек, который будет ехать от меня или даже от государя Петра Алексеевича, будет под таким надзором, что ни о каких тайных встречах быть и мысли не может, — назвал я одну из причин, почему не устанавливаю личный контакт с иезуитами.

— Будут ли они с тобой разговаривать, за то, что ты назначил плату за головы их? — усомнился Иннокентий.

— Как раз из-за этого разговаривать будут, — не согласился я с его скепсисом.

Действительно, по всем кабакам из уст в уста передают то, что какой-то даже не боярин, а полковник, пусть и герой Крымской войны, объявил войну. И кому? Иезуитам. А еще наши похождения в Речи Посполитой обрастают такими подробностями, что куда там этим… супергероям-паукам, да капитанам Америки.

Так что меня услышали. Была установлена чёткая такса, сколько буду платить за головы иерархов этой дьявольской организации.

Так, генерал иезуитов, или как там у них полностью называются звания, но главный по Речи Посполитой, будет стоить тысячу рублей. Рангом пониже — пятьсот рублей и так далее. За рядовых учителей в иезуитском коллегиуме я платил бы по пятьдесят рублей за голову.

И это были очень большие деньги. Такие, что обязательно найдутся охотники за головами, которые подзаработают. А я, подсчитав все свои доходы, уже выделил на эту войну шесть тысяч рублей. И, наверное, расстанусь с ними с таким превеликим удовольствием, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Быть счастливым от того, что отдать в никуда стоимость годового содержания целого полка, да с частичным обновлением вооружения и оснащения.

— Ведь мне достаточно только объявить, что выплаты заканчиваются… и всё, и война моя с иезуитами закончится. Более того, может быть, со временем и государя смогу убедить, чтобы чуть смягчился по отношению к католикам, в каждом из которых сейчас видит иезуита, — сказал я.

Действительно, проблема приобретает уже серьёзный характер. Из Немецкой слободы удрали все люди католического вероисповедания — таковых там не так чтобы сильно много было, в основном лютеране или кальвинисты, — и все же. Терять специалистов и возможность рекрутинга управленческих и рабочих кадров в католических государствах нельзя.

— Ты должен это сделать! — категорически заявил я. — Помоги мне… Ты уже в долгу у меня. Будем квиты. И пусть я не обещаю тебе больше ничего. Но… Ты меня уже знаешь, Иннокентий. Слов на ветер не брошу, но помогу там, где смогу.

— Что смогу, сделаю. Я выйду на них. А там… я не ведаю, ибо токмо Господу нашему…

Иннокентий уехал. Я мог бы на него надавить, чтобы выяснить все возможные связи с иезуитами. Но этого явного отступника от православной веры я специально ранее не трогал, чтобы иметь возможность выстроить переговоры с моими, несомненно, врагами. Да и он такой мерзопакосный тип, какие нужны любой власти для грязных дел. Нужно только еще немного обработать Иннокентия.

Понимаю, что лучше всего разговаривать с врагом, лежащим в гробу. Но нужно находить в себе силы и признавать, что, если меня переиграли на одном поле, то я должен либо изменить правила игры перед следующим матчем, либо подкупить судью. Это возможности для того, чтобы помножить на ноль всю команду соперников.

Карета с Иннокентием уже скрылась в лесу, направляясь не в сторону Преображенского, а в сторону моих земель, купленных ранее у Василия Васильевича Голицына. Так он даст большой круг, чтобы вернуться в Москву, но не через Семеновское же и Преображенское возвращаться. Знают там Иннокентия, как и то, кто живет рядом, у Соколиного леса.