Денис Старый – За Веру, Царя и Отечество! (страница 21)

Я стоял над телами погибших. Наверное, нужно было что-то сказать. Но губы шевелились только в молитве. Не получается иначе, горестно! Не считал себя никогда религиозным человеком. Но сейчас почему-то хотелось прочесть именно молитву, а не говорить какие-то громкие слова или рассказывать, как я переживаю за смерти этих людей.

— Тела доставить в Москву! — приказал я.

— Да как же так? Повинно всё по закону христианскому сделать. Тут и схоронить. Если в Москву повезём, так смрадный запах будет от них идти. Разве же они заслужили такое? — по делу возмущался Игнат.

— Делайте всё как по закону Божьему! — махнул я рукой.

Жалко… Ещё десяток, который пошёл отвлекать крылатых гусар Сапегов, так и не прибыл в назначенный час. Конечно, их хоронить рано. Они могли бы уходить и через Могилёв, и Быхов, или вовсе через Полоцк — в сторону Пскова.

Но, правильно ли я сделал, что подвергал людей опасности и уже немалое их количество сложили головы, чтобы я спас своего сына. Тут не стоит сомневаться. Я всё правильно сделал и поступил как должно.

Однако теперь своим долгом считаю воспитать своего сына достойным человеком, который принесёт пользу России, а лучше — чтобы спас побольше загубленных душ.

И только через ещё две недели я подъезжал к Москве. Настроение было прескверное. Предательство Акулова, ну или вероятное предательство, гибель моих лучших людей. Только сын и радовал. Удивительно крепкий мальчик. Он уже столько перенёс, но живой и даже улыбается.

Как же я волновался, когда, обогнув преображенское, чтобы не потратить еще день на общение с государем, подъезжал к своей усадьбе у Соколиного леса.

— Прости меня! — с этими словами Анна бросилась под моего коня.

Я чуть успел отвести животное.

— Ты с чего? Удумала жизнь свою загубить? — взревел я.

А потом тут же спрыгнул с коня, поднял лежащую на земле любимую женщину. Обнял Анну так сильно, только чтобы не придушить, но при этом не дать возможности вырваться.

А она и не вырывалась. Она уткнулась в мою грудь и стала плакать.

— Ты чего? Дурёха? Не рада, что ли возвращению сына и мужа? — усмехался я.

— Сына? А где Петя? Он что, с тобой? — заволновалась Анна, упираясь в меня кулачками и пробуя вырваться из объятий.

— А тебе разве не сказали, когда докладывали, что я еду? — грозно спросил я, смотря в сторону бойцов, которых отправлял известить родных о моём прибытии. — Выпорю! Но я оставил сына у своей матушки.

— Петя! — выкрикнула Анна.

А потом она так мощно оперлась на мою грудь, оттолкнула меня, что далеко не каждому мужику будет под силу. Вырвалась.

— Едем! — решительно сказала Анна.

— Все в прошлом. Не торопись. С ним все хорошо, — успокаивал я жену.

— Кто его украл? — спросила Анна.

— Иезуиты, — отвечал я

Я прекрасно знаю, чьи уши торчат во всём этом. Моего сына похитили по наущению и по планированию иезуитов. И я не успокоюсь, пока не выжгу эту скверну хотя бы в радиусе тысячи километров. А лучше — больше. И я знаю, как сделать, чтобы каждый иезуит, который находится на территории Речи Посполитой, оглядывался. Пусть приползут ещё на коленях и будут вымаливать прощения, а я прощать не буду.

— Дай мне! Где наш сын? — взмолилась Аннушка.

— Да говорю же тебе, что оставил Петра Егоровича в Москве, у моих родных. Он и без того уже натерпелся. Там хорошая кормилица. А мы с тобой сейчас же соберёмся и поедем к нему, — говорил я, обнимая Анну.

Очень противоречивые чувства я испытывал сейчас. А ещё более странные ощущения и эмоции были у меня ранее, когда ещё я не освободил своего сына. Сейчас кажется, что все еще не закончено. Но это бывает. Не вериться в успех дела.

Я вновь обнял Анну. Она, словно было неприятно, попробовала отстраниться. Но я крепче прижал жену. Понятно, что мы психологически надломлены. Но нельзя же разрушать свою жизнь, нужно перешагнуть через это все и жить дальше.

Я и сам постоянно одёргивал себя. Но так хотелось обвинить Анну в беспечности, что это из-за неё украли нашего первенца. Если те же самые обвинения с моей стороны были по отношению к Игнату, так ему я хотя бы зуб выбил.

А вот беззубая жена… Нет, ни в коем случае не осмелюсь не поднять на неё руку. Если уже по-честному и откровенно говорить, то единственный, кого следовало бы серьёзно обвинять в случившемся, — это я.

Если бы не мои действия, если бы я не становился костью в горле недоброжелателей России, то, наверняка, ничего и не случилось бы. Вот только не случилось бы и меня. Потому что сидеть, сложа руки, я не могу. Они начали вести себя, как террористы. Они открыли ящик Пандоры. И пусть земля горит под ногами моих врагов и врагов России!

— Ведь хорошо то, что хорошо заканчивается? — сказал я, подхватывая любимую на руки, и понёс её в дом. — Я так соскучился!

До сегодняшнего дня у меня даже в мыслях не возникало потребности в близости с Анной или даже с какой-то другой женщиной. А сейчас, когда тревожность практически ушла, такие эмоции нахлынули…

Взяв руку Анны, я, пренебрегая ее вялое сопротивление, отвел жену в ближайшую комнату. Небрежно начал снимать с неё платье, потом достал нож и стал просто кромсать на лоскуты ткань, в которую была облачена моя жена. Бледноватое женское молодое тело постепенно открывалось моему взору, будоража сознание, предоставляя власть самым базовым инстинктам.

Какое всё-таки напряжение во мне томилось! И сейчас этот вулкан был готов взорваться, выкинуть тонны пепла. Я видел даже испуганные глаза Анны, так как, наверняка, выглядел сейчас словно зверь. Но она не противилась мне, давала волю, не отстранялась. А я останавливаться уже не хотел.

Положив её на стол, задрав остатки порванной одежды, я делал то, что хотел — может быть, даже не я, а пещерный человек, который родился внутри и сейчас рвался наружу.

И это случилось быстро…

Она привстала, развернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза, будто бы пыталась узнать, её ли муж сейчас сделал то, что заставило подкоситься даже массивный дубовый стол.

— Всё? — спросила она.

И, наверное, обиднее вопроса сложно было придумать.

— А теперь можно всё то же самое, но нежно. И чтобы не зверь рядом со мной был, а любимый муж, — сказала Анна и принялась целовать меня.

Скоро мы оказались в постели. Пещерный человек из меня вырвался и куда-то побежал, выискивая новую жертву. А я остался самим собой. Тем, кто любит свою женщину. Тем, кто в данный момент счастлив.

Хотя… Полноценно ощущать радость мне что-то мешало. И сейчас, когда мы после очередного акта любви просто лежали и смотрели в потолок, держась за руки, я думал, что как-то всё относительно легко у нас получилось.

Да, наши противники были беспечны. Безусловно, мы были подготовлены намного лучше, чем те люди, которым нам предстояло противостоять. Прошли через всю Литву, почти и не встретили сопротивления. Однако…

— Если наш сын всё-таки настолько был значим для Сапег и для иезуитов, то почему же, когда они покидали замок в Ружанах, не забрали его с собой? — сказал я вслух.

— Что? Ты что-то сказал про нашего сына? — Анна резко встала с кровати. — Ты прав. Нам нужно срочно ехать к нему.

Посмотрев сперва на разорванное в лоскуты платье, потом укоризненно взглянув на меня, она тут же открыла створки новомодного шкафа, исполненного ещё до моего отъезда, схватила первое попавшееся платье в виде сарафана. Тут же стала его одевать, закрывая мне виды вновь желанного женского тела.

И уже через полчаса мы ехали в карете в сторону Москвы.

— Любимая, мне всё же нужно к государю. Ты езжай вперёд. Я через час, не позже, буду в Москве после тебя, — сказал я. — И обещаю, что не менее месяца я буду рядом. Так что все у нас будет хорошо.

Нужно уже успокаиваться, понимать, что ребёнок рядом. И пора задумываться и над делами государственными. Ведь государя нужно сразу же посещать, как я приехал. Иначе обидится — попробуй потом объяснить, почему я с ним не захотел сразу же по приезду разделить радость обретения сына.

Тут, как ни крути, а всё едино выходит, что невозможно переубедить царя-батюшку, что далеко не весь мир крутится вокруг него. Да и не нужно это, наверное. Ещё не хватало, чтобы русский государь думал, как бы кому-то угодить. Прежде всего, я имею в виду наших проклятых партнёров, будь они неладны.

Карета остановилась. Но это произошло ещё раньше, чем я приказал.

— Что произошло? — спросил я, приоткрывая дверцу.

— Государевы люди! — сообщил мне кучер.

— На ловца и зверь бежит, — сказал я.

А потом повелел продолжать ход, а сам отвязал своего коня, сел в седло и поехал навстречу преображенцам. Через еще минут сорок я был у государя.

Петр Алексеевич редко покидает Преображенское. И сюда постепенно переходит центр управления большим государством. Насколько я знал, теперь царь требует, чтобы до принятия решений, к нему приезжали и совет держали. Это не совсем эффективно. Все же некоторое время нужно потратить, чтобы из Москвы прибыть в Преображенское.

И, наверное, нужно будет Петра уговаривать перебраться в Кремль. И там можно заниматься науками, тренировать, пусть и куда как меньше, солдат. А в Преображенском уже налажена система. Она должна и может работать без ручного управления государя. Тем более, что им и не управлялась никогда.

— Герой! Слышал я обо всём. Герой! — причитал Пётр Алексеевич, похлопывая меня по плечам.