Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 34)

Я был в шоке… Осетры по пуду и больше тут водились! Двух мы выудили. Была и стерлядь. Можно было и сомов поймать, и морену, судака… Нет, эти реки были не такими, как в будущем. Тут рыбак заядлый мог от счастья и умереть.

Между тем Линар помрачнел. Он сидел, подтянув одно колено к груди, и смотрел через заводь на противоположный берег. Там низко склонялись над водой ивы, почти касаясь ветвями медленного течения, а между ними стеной стоял камыш. Стрекозы вспыхивали синим и зелёным над водой, в тени квакали лягушки, и вся эта июльская мирная благодать настолько не вязалась с войной, что от неё становилось не легче, а хуже.

Мы остановились у Днепра, вернее, возле небольшой его заводи, отгороженной от основной воды полосой камыша. Я как раз мыл Буяна. Жеребец стоял по брюхо в воде, время от времени фыркал, бил хвостом по бокам и явно наслаждался прохладой куда больше, чем я.

В разведении лошадей я мало чего понимал, но Буян почему-то уже не так резво реагировал на появление стройной породистой кобылы, которую все решили «подарить» Аглае. А она просила обиходить своё ржачное имущество. Кобылка была весёлой, задорной, молодой, но смышлёной. Ну как хозяйка.

И сперва Буян очень рьяно и с энтузиазмом отнёсся к такому соседству, а кобыла нередко была рядом со мной. А теперь не как в первый день их знакомства. Можно было подумать, что они тоже договорились и стали воспринимать друг друга как брат и сестра, но я сомневался, что это возможно. А потом мне признался Ефим…

— Не смог совладать, покрыл Буян Берёзку Аглаину, — сказал он.

В какой-то момент я даже перестал сопротивляться неизбежному и подумал: пусть будет жеребёнок. Даже похвалил своего жеребца за то, что оказался таким резвым и кобылку покрыл.

Идиотизм, конечно, процветал. Куда мне теперь брюхатая кобыла? В бой на ней не пойдёшь. И Аглае она не нужна будет. Мы же почти постоянно в движении.

Вот был бы у меня какой-нибудь свой угол, домишко, сарай, конюшня — пожалуйста. Ставь туда обоих и говори: плодитесь и размножайтесь на радость хозяину. А сейчас у меня вся недвижимость помещалась в седельные сумки, а конюшня каждое утро снималась с места вместе с армией.

— Так, по-вашему, Платон, французы будут двигаться дальше? — Линар резко повернулся ко мне, и в его голосе наконец появилась злость, которой последние дни почти не было. — Но дальше после Смоленска Вязьма. Потом Москва. Если Наполеон войдёт в Москву, вы хотите сказать, что Россия всё равно не проиграла? Нет. Этого случиться не должно. Просто не должно!

Он уже не рассуждал — спорил, несколько оживляясь. И я был этому даже рад. Последние события давили на него так сильно, что Линар начал проваливаться в какую-то настоящую депрессию. Мы уже почти не видели того нашего корнета, который мог делегировать полномочия, где-то сам покомандовать, спорить, смеяться, проявлять инициативу.

Живого молодого офицера словно постепенно затягивало внутрь самого себя. Поэтому наш разговор был скорее терапией, чем обсуждением стратегии. Пусть злится. Пусть спорит. Пусть доказывает. Лишь бы снова стал тем человеком, который готов сражаться за свою Родину, а не смотреть на неё так, словно уже присутствует на похоронах.

Я не стал говорить, что сдача Москвы вовсе не означает поражения в войне. Здесь и сейчас это действительно казалось безумием. Мне попросту нечем было опровергнуть слова Линара, кроме как громогласно объявить себя человеком из будущего и заявить, что я знаю, как всё должно произойти. А до психиатров здесь ещё не додумались. Вернее, до психиатрии додумались, но знакомиться с её достижениями лично мне совершенно не хотелось.

— Вот вы где! — раздался за спиной знакомый голос.

Красавица сестрица стояла на берегу, уперев руки в бока. Жара разрумянила ей щёки, несколько выбившихся из причёски прядей прилипли ко лбу, и даже лёгкая ткань платья не спасала от июльского пекла. На меня Аглая смотрела с привычным сестринским осуждением, а на дворянина Линара — уже несколько иначе: тоже осуждающе, но осторожнее, словно ещё решала, имеет ли право отчитывать его вместе со мной.

— А ничего, что всё общество уже собралось? — спросила она, прищурившись. — Ефим, чтоб черти его жарили, спалил шашлыку. Стоит теперь над мясом и говорит, что так и надобно, что это, мол, корочка. Если он ещё минуту эту корочку пожарит, ею французские кирасы пробивать можно будет.

— Шашлык это называется, — поправил я и с явным разочарованием посмотрел в сторону лагеря. — И если он его действительно спалил, то это очень плохо. Государственное преступление почти. Мясо нынче дороже некоторых людей. Тебя, например…

Она было хотела согнуться, чтобы влепить мне в грудь кулачком, как часто делала, но только топнула ногой в негодовании. Линара постеснялась.

Шашлык мы ели уже не первый раз, но почему-то мясо, приготовленное на углях, а перед этим замоченное в уксусе с луком, совершенно не приедалось. Наоборот, от одного запаха начинал выделяться желудочный сок, а организм напоминал, что армейская жизнь состоит не только из подвигов, но и из редких моментов, когда можно нормально пожрать.

— Вот и иди, спаси оставшееся мясо, — потребовала Аглая, но уголки её губ дрогнули. — Иначе мы голодными останемся. Ефим уже одну сторону превратил в уголь, а теперь, кажется, решил добиться одинакового цвета со всех сторон.

Но я-то знал, чего она беспокоится за правильность приготовления сочного шашлыка.

— Слушай, мне уже начинает надоедать подкармливать твоего доктора, — заметил я, прекрасно понимая, почему сестрица так переживает о качестве мяса. — Он скоро на нашем довольствии округлится так, что его на телеге придётся возить.

Аглая вспыхнула.

— Он раненых лечит! — возмутилась она, но слишком быстро, чем только подтвердила мои подозрения. — И вообще, кто сказал, что я о нём беспокоюсь?

— Никто. Ты сама сейчас сказала.

— Платон!

— Молчу, молчу, — сказал я и словно отгородился от неё руками.

На самом деле, спалил Ефим мясо или нет, оно всё равно будет съедено. Причём косточки потом обглодают так, что археологи будущего решат: здесь обитало племя людей с очень хорошими зубами. Хотя нет, косточки теперь было кому доверить.

Я присел и потрепал за ухом большую псину, прибившуюся к нашему отряду и почему-то именно меня выбравшую своим хозяином. Пёс сразу прижал уши, довольно оскалился и ткнулся тяжёлой мордой мне в ладонь.

— Ух, как бы сдох, а не собака! — тут же заявила Аглая, заметив эти собачьи ласки, и, когда пёс радостно лизнул меня по руке, сестрица проявила совершенно явную ревность. — Вот ещё только этого тебе не хватало. Скоро будешь с ним в одном одеяле спать.

Не сложилось у неё с Мухой. Вообще-то псину я назвал Мухтаром. Но стоило этому самому Мухтару удрать в лес, а мне отправиться за ним, как из Мухтара он почему-то превращался в Муху — короче, быстрее звать, причём уменьшительно, но совсем не ласкательно.

Пёс не был ни овчаркой, ни мастифом, ни представителем какой-нибудь другой благородной породы. Зато был высоким в холке, крепким и очень понятливым. Иногда я даже начинал подозревать у него наличие интеллекта, что на фоне некоторых встреченных мной людей выглядело не столь уж невероятно.

И вроде бы верный. Отряд собаку принял. Будь у нас серьёзные проблемы с пропитанием, Мухтар оказался бы накладным удовольствием, но после решения пустить часть серебра и золота, доставшихся от французских шпионов, на дополнительное снабжение — еду, свинец, порох и прочее необходимое — мы могли позволить себе кормить ещё одну пасть.

Полезную. Нас же обворовать хотели ночью, а двое молодых, поставленных на караул, уснули, нынче пользуются мазями от Аглаи, заживляя многочисленные синяки и ссадины. Пёс спас от разорения, ухватил вора, оказавшегося солдатом с соседнего полка, за то место, которым этот солдат думал, решаясь на преступление.

— Пойдёмте, господин Линар, пожалуй, что это может быть скоро Могилёв и бой. Нужно насладиться жизнью, мясо остынет, — сказал я.

— Вы словно провидец. Но я, пожалуй, немного посижу ещё.

Я промолчал.

Глава 18

Смоленский тракт. Северо-Западнее Могилева

21 июля 1812 года

Я не сразу ушел, обернулся… и вдруг понял, что почти в неглиже, да и коней нужно забрать… А к вопросу, кому именно нужна была психологическая помощь, так тут без вопросов — мне. Сегодня уже двадцать первое июля… Я понял это вот только что, утром… Правда, не до дней тут было, чтобы их, однообразные, считать.

Что это значит? Так… Всего-то, что завтра, если бы история была та же, что я знал, корпус Раевского должен был вступить в бой с французским сперва авангардом, а потом и чуть ли не со всей армией Наполеона. Прикрывая отход Второй армии.

А мы где? Деревни с названием Салтановка тут и не видно. И французы… Казаки говорили, что они в двух днях. Чем я изменил историю? Вот где для меня вопрос, от которого я не могу избавиться, словно от самой назойливой кусачей мухи.

Стараюсь забыться в разговорах, в делах, но теперь понятно, что сложно будет.

— Карл, — сказал я уже по-русски, поднимаясь и улыбаясь, чтобы наш разговор закончился всё-таки не на похоронной ноте. — Я прекрасно понимаю, насколько вы сейчас переживаете и насколько трудно вам влиться в наше общество. Вы офицер, дворянин. Вас учили совершенно другому обращению, учили командовать. Именно поэтому разжалование в рядовые и считается одним из самых суровых наказаний для офицера. Но я хочу, чтобы вы понимали одну вещь: и я, и все без исключения наши егеря считаем вас достойным человеком. И никто из нас не считает вас виновным в том, что произошло. Трусость — другое дело. Предательство — тоже. Вот там позор, порицание, пепел на голову, а лучше всего — забвение. Но это не про вас.