Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 36)

Дорога здесь была фактически одна. Корпус маршала Даву, преследовавший русский арьергард Второй армии, вряд ли мог миновать это место: с одной стороны тянулся лес, местами почти непролазный, с другой мешали река и заболоченная местность. Я вообще удивлялся, почему при таком удобном узком проходе не поставить хороший заслон, не подготовить хотя бы простейшие оборонительные сооружения и не задержать французов на день-два. Не так, конечно, как было сделано под Бобруйском, а меньшими силами — теми же егерями, которым заранее определить пути отхода и дать возможность после короткого боя оторваться от французских соединений.

На мой взгляд, именно так и следовало бить врага. Не пытаться всякий раз остановить огромную армию грудью, а понемногу стачивать её. День здесь, полдня там. Несколько сотен человек сегодня, ещё сотня завтра. Заставлять французов разворачивать колонны, подтягивать пушки, тратить порох, время и людей. Глядишь, ещё до подхода к Москве армия Наполеона настолько истощится, что даже он задумается, стоит ли идти дальше.

Москва вообще становилась для меня каким-то внутренним мерилом собственного присутствия в этом мире. Я не хотел допустить, чтобы её взяли и чтобы она сгорела. Слишком многое там погибло, и речь шла не только об имуществе русского императора, хотя в войне, где экономика уже давно стала едва ли не таким же оружием, как пушки, это тоже имело значение. Сколько рукописей, архивов, книг исчезло в огне? Сколько источников, которыми пользовались историки вроде Татищева, потом уже никто никогда не увидел? Хотя к самому Татищеву у меня имелись вопросы. По мне, местами тот ещё почти шарлатан.

Вскоре мы склонились над первыми щитами. Писать пришлось мне, но под непрерывное ворчание рядового Линара, который утверждал, что говорю я по-французски уже вполне сносно, а вот пишу так, словно французский язык лично оскорбил меня и теперь я ему мщу.

— Здесь ошибка, — заметил он, ткнув пальцем в строчку.

— Где?

— Практически везде.

Ванька прыснул.

— Господин рядовой, вы уж сильно его не расстраивайте. Он у нас человек заслуженный. С орденом.

— Ещё раз про орден скажешь — будешь писать сам, — предупредил я.

— Не могу. Французской грамоте не обучен.

— Вот поэтому и жив до сих пор.

Линар всё-таки рассмеялся. По-настоящему, открыто, запрокинув голову. Я невольно переглянулся с Аглаей, стоявшей чуть в стороне. Сестрёнка едва заметно улыбнулась. Вот ради одного этого, пожалуй, уже стоило заниматься всей этой дурью.

— Да увидел бы это сам Наполеон, — проворчал Потапыч, когда ему, да и всем остальным, перевели написанное на первых трёх щитах. — Пока он сюда доедет, их уже снимут.

— Начнём с того, Потапыч, что это обязательно прочитают французские солдаты, — возразил я. — И как бы они ни уважали своего императора, как бы ни превозносили его, всё равно расскажут другим. Солдат есть солдат. Особенно если над начальством можно посмеяться так, чтобы начальство не слышало.

— Это да, — согласился Потапыч и косо посмотрел на Ваньку, который у нас был главным специалистом по байкам. — Солдату у костра завсегда хочется языком почесать. Тут такого напридумывают, что через три дня Наполеон окажется родным братом турецкого султана и незаконным сыном английского короля.

— Не выйдет, — серьёзно заявил Ванька. — Для этого сперва надо доказать, что английский король бывал на Корсике.

— Ванька…

— Молчу.

Первая надпись была самой безобидной: «Французы! Ваш император обещал привести вас в богатую Россию. Если вы уже нашли богатство, попросите его показать вам, где оно». На второй мы прошлись по росту Наполеона, причём Линар долго доказывал мне, что император вовсе не настолько мал, как любят представлять его недоброжелатели, на что Ванька совершенно резонно заметил: если объяснять шутку правдой, она перестаёт быть шуткой.

Третью придумали уже сообща: «Француз спросил русского мужика: „Далеко ли до Москвы?“ Мужик ответил: „До Москвы недалеко. Обратно дальше будет“». Потапыч после перевода сначала хмыкнул, потом усмехнулся, а затем потребовал написать крупнее.

— Вот это хорошо, — одобрил он. — Тут и без срамоты, а обидно.

Четвёртый щит получился злее: «Наполеон обещал каждому солдату славу. У русского мужика просьба одна: пусть каждый француз заберёт свою славу с собой и ничего здесь не оставляет». А пятый мы долго не могли придумать, пока Ванька не предложил нарисовать огромную стрелку назад и подписать: «Париж — в той стороне». Даже Линар после перевода признал, что в своей простоте это, пожалуй, самое издевательское из всех наших посланий.

Но это были самые безобидные шутки, пошлость про их императора ждала французов на щитах, что будут раньше остальных. Пошлое — оно больше всего запоминается.

Но щиты были не только шуткой и пропагандой. Они должны были привлечь внимание тех, кто пойдёт следом. Я исходил из простой мысли: подобные надписи наверняка заметят, возле них остановятся, кому-нибудь придёт в голову приказать сорвать издевательство над французским императором. А значит, противник хотя бы на какое-то время задержится именно там, где мы этого хотели.

Когда щиты наконец установили, русский арьергард уже начал движение. Офицер с ближайшего пикета дважды присылал человека поторопить нас, а потом явился сам и весьма недвусмысленно сообщил, что не собирается ждать, пока особый отряд закончит упражняться в столярном искусстве. Авторитета у него, однако, не хватило, чтобы заставить нас немедленно бросить незавершённую работу, а спорить с Потапычем он почему-то захотел ещё меньше, чем со мной.

Щиты поставили надписями в ту сторону, откуда должны были прийти французы. Ещё несколько неприятных сюрпризов оставили возле дороги, после чего тщательно осмотрели место. Примятая за время стоянки трава уже понемногу распрямлялась. Через несколько часов здесь вообще мало что будет напоминать о русском биваке, кроме кострищ, конского навоза и наших издевательских посланий.

Над заводью стоял полуденный зной. Камыш шуршал, вода сверкала между стеблями, в тени ив было чуть прохладнее, и на несколько минут война действительно куда-то исчезла. Остались сытые люди, лошади, собака, дымок над углями и река. Такие мгновения начинали казаться почти неприлично счастливыми.

Но армия не ждала.

— Будет! Сбираемся! — скомандовал Потапыч. — Снова мы в хвосте.

— Офицер квартир… майст… — Ефим, первый увидевший скачущего к нам офицера, запнулся.

— Квар-тир-мейст-ва! — поправил его Потапыч.

По дороге уже протрубили сигнал.

— Вы чего тут? Мне недосуг, и без того хватает. Расселись тут… — гарцующий на коне капитан, как всегда был не в духе.

Мы стояли, стараясь выпячивать грудь колесом и вид иметь лихой, внимательный, словно бы действительно слушаем начальствующую особу. Вот только выпячивались после сытнейшего обеда только животы, а выражение лица никак не получалось настроить на нужный вид. Все было… все равно.

— Отчего последние выдвигаетесь всегда? Потом обгоняете пикет, мешаете… Коней не уставных…

Мы привыкли. Достаточно было, что пару раз этот капитан прибыл в наше распоряжение, как его крики не воспринимались, как что-то серьезное. Не следовало ничего после ора капитана, кроме того, что он быстро уходил.

— Вот же нелегкая — еще и вас мне на шею повесили… ходи тут, дисциплину налаживай…

— Уже заканчивает, — шепнул Ванька.

И действительно, после: «Быстро собраться и выдвинуться вперед последнего пикета», офицер ускакал.

— Говорят, что нашего Журавлевича приставят к нам. И может еще расширят, — озвучил я информацию, которую добыла в лазарете Аглая.

Очень полезно знать чуть больше, чем остальные в любом обществе.

— Нашего? Уже и он стал нашим? — возмутился Захар.

Приказ был коротким: готовиться к движению. По ощущениям, не больше чем через десять минут уже тушили угли, собирали посуду, затягивали подпруги. То, что ещё недавно выглядело маленьким мирным лагерем, быстро исчезало. Солдатская жизнь вообще удивительно легко помещалась обратно в мешки и на телеги.

— Вы это! Заканчивайте тута! — повелел Потапыч. — С надписями своими…

— Потапыч, а французы сюда придут?

Тот кивнул на мой вопрос.

— Знамо дело.

— Увидят наши щиты с надписями… обозлятся…

— Крёстный посмотрел на меня с привычным выражением человека, который заранее подозревает, что сейчас услышит очередную неприятность.

— Придут, значит, придут. Мы-то уйдём. Или что? Удумал все же про свои задумки? Так я и не против… Пороху жалко. Много отдали интендантам, кабы купить у них.

— Вот именно. А почему после нас должно оставаться всё безопасным? И не жалей ты на врага пороха. Пусть помирает!

— Так кто против. Чтобы они, черти поганые, все издохли! — проворчал Потапыч. — Тьфу! Погань.

Мысль была простой и оттого неприятной. Оставить врагу не просто пустое место, а несколько ловушек. Ничего фантастического для этого времени в самой идее не было: порох существовал, кремнёвые замки существовали, растяжки тоже не являлись откровением. Вопрос был только в том, чтобы заставить всё это сработать тогда, когда сюда придёт неприятель. И когда он обязательно заденет растяжку.

Я объяснил замысел в общих чертах еще раньше, потом «колдовал» над конструкцией. Все просто, но нужно сделать, найти время.

Керамический сосуд с порохом и тем, что при разрыве превратится в поражающие осколки; отдельно — простейший механический спуск на основе кремнёвого замка, который при натяжении шнура должен высечь искру и воспламенить заряд. Никакой гарантии надёжности. Сырость могла всё испортить, механизм — не сработать, а самодельная конструкция вообще имела неприятную привычку убивать прежде всего того, кто её собирает. Но погода была такая, что дождей не предвещало.