Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 35)

Ленар посмотрел на меня долгим взглядом. Губы его дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Только кивнул. И в этом кивке было куда больше чувства, чем могло бы уместиться в длинной благодарственной речи.

Я поднялся, отряхнул с себя уже успевший высохнуть песок и предстал перед сестрёнкой почти в нижнем белье, в намокших портках. Вот только она давно уже не смотрела туда, куда могла бы смотреть женщина, интересующаяся мужчиной. Для неё я был братом, и потому никакого стеснения между нами почти не осталось. Да и сама Аглая, признаться, не особенно укрывалась, когда переодевалась, разве что просила меня подержать ткань, за которой могла привести себя в порядок.

Я подошёл к ней ближе и тихо сказал:

— Побудь немного с ним. Ему поддержка нужна.

Аглая перестала улыбаться. Посмотрела сначала на меня, затем на сидевшего у воды Ленара. В её лице что-то изменилось: исчезло озорство, осталось только неожиданно взрослое понимание.

— Хорошо, — ответила она негромко. — Иди уже. А то Ефим действительно всё спалит. Не хочу нести Францу обугленное мясо. Я с Карлом посижу.

Я отправился в лагерь.

Жареным мясом пахло метров за сто. Запах плыл над травой, смешивался с дымом костров и заставлял шагать быстрее. Наши расположились в тени нескольких старых ив, росших чуть выше заводи. Кто-то разложил попону прямо на траве, кто-то сидел на седле, кто-то уже жевал хлеб. Лошади паслись неподалёку, лениво обмахивая хвостами слепней, а над углями, действительно, колдовал Ефим.

— Отойди от мяса, вредитель, — потребовал я, подходя к нему. — Ты его не жаришь, ты следы преступления уничтожаешь.

— Ну слава Богу, пришел, — Ванька всплеснул руками. — Глянь, что уже черное мясо.

— Нормальное мясо, — обиделся Ефим и ткнул шампуром в мою сторону. — С корочкой.

— Это не корочка. Это угли, — проворчал Игнат.

Потапыч, уже державший в руке кусок мяса, хмыкнул.

— Есть можно, — вынес он окончательный приговор. — Значит, хорошо приготовлено. Баловныя вы стали все… Забыли, как кашу с червями ели, да за обе щеки?

— Червяк — это чистый белок, — сорвалось у меня.

— Чего? Какой белок? Глянь на мясо, тут «чернок», скорее, — продолжал возмущаться Ванька, выражая по всей видимости отношение к ситуации всего отряда.

Мясо оказалось вполне сносным. Не таким вкусным, как получилось у меня вчера, но очень даже ничего. А чуть подгорело оно только потому, что было с салом, а для такого мяса подобная мелочь вполне простительна. Жир шипел на углях, вспыхивал короткими язычками пламени, дым ел глаза, зато запах стоял такой, что даже те, кто уже успел набить брюхо, продолжали крутиться возле костра в надежде на добавку.

— Сколь много жира утекло, — сокрушался Потапыч, качая головой и провожая взглядом очередную каплю, сорвавшуюся с куска мяса прямо в огонь. — Добро переводите. Изверги.

Прозвучало это почти как обвинение в растрате государственного имущества. Но был тот самый редкий случай, когда с Потапычем почти никто не соглашался, ибо вкус мяса и сала с дымком затмевал всё. Даже Ефима, ещё недавно обвинённого Аглаей в покушении на шашлык посредством его сожжения, окончательно простили. Он теперь сидел с самым невинным видом, ел и время от времени поглядывал на нас так, словно с самого начала именно такого результата и добивался.

— Укусно, я сказал! — слова Потапыча показались грозными.

На этом кулинарный спор был практически закончен. В армии вообще существовало удивительно простое определение качества пищи: если после неё не умер и не обделался, значит, повар молодец.

Расположение бойцов отряда уже стало, как вид построения: старшие сидят у костра, или у такого мангала в виде составленных камней, которые, между прочим, мы перевозим с собой, ибо не всегда и найти камни можно. Дальше, тоже сидя на поваленных бревнах, среднее звено общества, те бойцы, что оказались в отряде из линейных пешцев. Ну а новобранцы… тоже кругом, следом за ними, стоя ждали еды, ну и слушали, часто смеялись, ибо общество у нас не только боевитое, но и юмористическое. Смех жизнь продлевает. Пусть воины поживут.

Я занял место у углей, перевернул оставшиеся шампуры в виде обтесанных прутьев ивы, и только тогда вспомнил о своей добыче. В одной из сумок лежало несколько картофелин.

Всего ничего — десятка полтора мелких, грязных, добытых Емельяном где-то по дороге вместе с остальными припасами. Картошка здесь уже не являлась неведомым чудом, но до будущей русской всенародной любви к ней было ещё далеко. Свиньям, если только давать можно, и то многие боятся это делать. А я при одном взгляде на клубни почти физически вспомнил сковородку, масло, золотистую корочку и запах жареной картошки.

— Это ещё что? — подозрительно спросил Ванька, когда я высыпал клубни на траву.

— Будущее России, — торжественно ответил я.

— Грязное какое-то будущее. Слыхал я — от Лукавого это яблоко земляное, от Змия…

— Помыть надо, дубина. Ну и не хочешь, не ешь, — я даже почувствовал обиду за такой великий овощ.

Картошки было мало, поэтому мудрствовать я не стал. Вымыл клубни, нарезал тонкими ломтями прямо с кожурой, благо она была молодая, и пустил на жаровню, добавив сала. Оно зашипело, запахло так, что даже Потапыч, до этого демонстративно считавший шашлык вполне достаточной пищей, оказался рядом.

— Не толпитесь, — предупредил я. — Всем не хватит.

— Тогда чего готовишь на всех глазах? — резонно спросил Захар. — Изверг.

— Чтобы вы страдали.

— Злой ты, Платон.

— Командир должен вызывать уважение и страх.

— Ты пока только слюну вызываешь, — заметил Ванька.

Когда вернулась Аглая, оставив-таки в какой-то момент Линара наедине с собой, сковорода, вернее содержимое жаровни, уже исчезало. Аглая первым делом увидела картошку и немедленно забыла о высоких материях, так недавно окутывающих ее рядом с Карлом.

— А мне оставили? — спросила она, подходя к жаровне.

— Доктору своему понесёшь? — съязвил Ванька.

Сестрёнка смерила меня таким взглядом, что я сразу понял: ещё слово — и картошка окажется у меня за шиворотом. Он был неудавшимся ухажёром Аглаи. Не приняла она Ваньку, тот только и ищет повода подначить.

Ели шумно. Шашлык рвали зубами прямо с шампуров, заедали хлебом, обмакивали в соль. Кто-то нашёл зелёный лук, и он пошёл по кругу. Картошка исчезла быстрее мяса.

Мухтар сидел возле меня с таким трагическим выражением морды, словно всю жизнь только и делал, что голодал, хотя я лично видел, как минут двадцать назад ему отдали здоровенный кусок обрези. Косточки он принимал осторожно, почти деликатно, после чего отходил на два шага и превращал их в хрустящую труху.

— Ванька, щиты подготовили? — спросил я у нашего балагура, быстро доев и даже не успев толком насладиться своей порцией мяса.

— Подготовили, господин кавалер с орденом, — с самым серьёзным выражением лица ответил он и даже попытался изобразить поклон. — Всё, как изволили приказать. Народ трудился, не щадя живота своего. Особенно моего.

— Да будет вам уже, братцы, — отмахнулся я от очередной подначки, хотя губы сами растянулись в улыбке.

Линар как раз возвращался от берега, и, признаться, на несколько мгновений я даже перестал думать о щитах. Словно другой человек шёл. Бывший корнет — а я почему-то был уверен, что в будущем он ещё станет не только корнетом, но, может быть, и полковником, — улыбался во все свои удивительно белые и здоровые зубы. Плечи расправились, взгляд ожил. Куда-то исчезло то выражение человека, который уже мысленно похоронил себя вместе со своим прежним званием, честью и прежней жизнью.

Аглая бросила робкий взгляд на корнета, и вот тут во мне немедленно проснулся старший брат. На какое-то мгновение даже закралось нехорошее подозрение, что между ними произошло нечто такое, чему мне как брату радоваться совершенно не следовало. Но я уже достаточно хорошо научился читать сестрёнку: по тому, как она хмурит бровки, как отводит глаза, как поджимает губы, когда хочет скрыть настроение. Нет, всё нормально. Даже наоборот. Казалось, Аглая сама немного вымоталась. Наверное, Линар всё-таки высказал ей немало того, что последние дни держал в себе: страхи, обиды, унижение, отчаяние. А она выслушала и словно приняла часть этой тяжести на себя.

— Господин Линар, вы поучаствуете в нашем шуточном деле? — спросил я разжалованного офицера, когда он подошёл ближе.

— Даже и не знаю, Платон, — усмехнулся он, покосившись в сторону приготовленных досок. — Грубая какая-то у вас затея. Хотя препятствовать ей я, разумеется, не могу.

— Господин рядовой, так что же сразу глупость-то? — возмутился Ванька, мгновенно встав на мою сторону. — Платон ведь объяснил, что к чему. Тут замысел. Военный!

Линар посмотрел на него, потом на меня и только головой покачал. По выражению его лица было совершенно ясно: именно слово «военный» применительно к нашей затее вызывало у него наибольшие сомнения.

На самом деле я и сам не был уверен, что всё сработает именно в том направлении, которым я обосновывал необходимость подобного безобразия. Но очень уж хотелось попробовать. Щиты мы сбили из грубых досок. Емельян каким-то чудом нашёл краску — белую, чтобы буквы хорошо читались на тёмном дереве. Теперь оставалось написать на французском несколько посланий тем, кто обязательно придёт в наш покинутый лагерь.