Денис Старый – Солдат Отечества 2 (страница 33)

С учётом тех трофейных коней, что достались нам от французов, теперь весь костяк отдельного егерского отряда разъезжал верхом. Да не на каких-нибудь клячах, которых крестьянин продал армии только потому, что они уже плуг таскать отказывались, а на добрых, породистых лошадях.

Один Буян — ну не могу я не говорить про своего коня — чего стоил: вороной, высокий, грудь широкая, грива густая, а характер такой, что иногда мне начинало казаться — это не я его себе в трофеи взял, а он меня.

Мало того, доходили слухи, что мы прямо-таки жируем и едим столько, сколько не всякому генералу русской армии положено. Ну да, многим приходится нюхать то, что мы едим. А запахи!..

А я и спорить не буду. Последние два дня питались мы действительно так плотно, что никакого ущемления в еде я не то что не замечал — праздник у нас был. Деньги решали даже сейчас, когда война и, казалось, армия относительно быстро идёт, не предоставляя возможности маркитантам основательно развить торговлю.

Емельян дважды умудрился купить свежее мясо: сначала то, которое ещё недавно блеяло, потом то, которое хрюкало. Причём оказалось, что копчёности, уже приготовленное мясо и даже самое обычное солёное сало стоили дорого, а купить живность, разделать её и за один раз сытно накормить весь отряд выходило куда дешевле. Арифметика военного времени была какой-то совершенно извращённой, но против вкусной арифметики я ничего не имел.

Люди хоть и берегли готовые запасы, но порой откровенно избавлялись от тех припасов, которые могли сами передвигаться, но столь медленно, что шансов уйти от французов у тех, кто бежал от них, сгоняемый русским командованием, не оставалось.

К Могилёву масштаб бедствия Империи становился настолько отчётливым, что паника начинала давить не только на местных жителей, старавшихся как можно быстрее убраться куда-нибудь подальше от дороги, но даже на нас, солдат. Толпы людей, много священников, которые у меня, видимо, из-за шпионов-монахов вызывали подозрение.

Только что была прохлада, теперь кажется, что весь июль стоял жаркий, душный, беспощадный. Солнце с утра поднималось над дорогой белёсым раскалённым пятном и к полудню будто придавливало землю сверху. Трава на обочинах выгорела, стала жёсткой и пыльной, только ближе к воде ещё держалась густая зелень. Там серебрились листья ив, в заводях стоял высокий камыш, лениво шевелившийся даже от слабого ветерка, а над прогретой водой носилась мошкара. Пахло пылью, конским потом, горячей кожей сбруи, травой и водой — той особенной летней водой, в которой смешиваются запах тины, сырой земли и речной прохлады.

Гражданские, как я называл людей в мыслях, смотрели на русского солдата с надеждой, с требованием, с претензией: почему он не защищает, почему бежит вместе с другими, которые и не помышляли, что могут встать на защиту Отечества.

У каждого своя роль, свои обязанности. И, по всей видимости, в этой войне система дала крен. Кто должен защищать — уходили, а кто считал, что и бегут. Кто не мог защищаться, тут, уже точно на русских землях, начинал помышлять, чтобы взяться за топор и вилы и защититься.

Даже под Бобруйском на русскую армию не смотрели так, как здесь: как на освободительницу, последнюю опору и единственную надежду защитить детей, дома и землю. А здесь…

Признаться, идти мимо местных жителей было стыдно. Стыдно прежде всего потому, что мы отступали, что не давали этот самый решительный бой, которого ждали буквально все.

И как бы странно это ни звучало, именно сейчас я ещё больше уважал Барклая-де-Толли. Ведь этот человек уже сталкивался с такой мощной критикой, с практически открытыми требованиями — пусть не всегда высказанными вслух, но слышимыми даже от простых солдат: дать бой, прекратить отступать, победить Наполеона.

Россия словно забыла, что такое катастрофически проигранные войны. Не готова была жертвовать чем-то, чтобы потом обязательно победить. Пока не готова. Но понимание, что эта война — нечто иное, что похожа, наверное, на войну со «шведским Карлой», приходило. Всё отдать за победу, переплавить колокола в пушки!

Да, в принципе, Россия давно и не проигрывала. Даже наполеоновские кампании и Аустерлиц трудно было воспринимать здесь именно как поражение России в войне. А тут ещё и родная земля, которая вроде бы должна напитывать воинов силой, яростью, энергией… только что-то не выходило.

И всё же, несмотря на общественное давление и требования более решительных действий, Барклай делал то, что должен был делать: вёл армию дальше.

И все, от рядовых до генералов, размышляли, как лучше было бы вести войну. Неизменно звучало: «Вот если бы я…» Уважаю Барклая, он стоит на своём, не поддаётся общей истерии. Но и чувствую, как сам закипаю праведным гневом. Мою землю топчет французский петух!

— Вот под Смоленском и нужно давать сражение, Платон, — говорил мне Карл Иероним Линар, сидевший на берегу Днепра рядом со мной. Он сорвал длинную травинку, покрутил её между пальцами, а потом раздражённо отбросил. — Дальше отходить нельзя. Где-то ведь должна существовать черта, за которую русская армия просто не имеет права отступить.

Я только отрицательно покачал головой. Бой дать было не просто можно — наверное, нужно. Но не для того, чтобы сломить Наполеона в одном-единственном решительном сражении. Не сломим. Даже сейчас, после всех понесённых французами потерь, сил у него оставалось слишком много. Бой нужен, чтобы ещё немного откусить от его армии, сделать её чуточку слабее, заставить заплатить ещё несколькими тысячами людей за очередные вёрсты русской земли, а потом снова отступить, выиграв время для соединения с теми частями, которые пока вообще не были задействованы в этой войне.

— Не соглашусь с вами, господин Линар, — начал я, но корнет сразу повернул голову и посмотрел на меня с явным укором.

— Платон, мы ведь договорились, что будем обращаться друг к другу по имени, — произнёс он и слабо улыбнулся, хотя улыбка быстро исчезла. — Я понимаю, между нами многое различно, считай, что пропасть. И всё же… Ваши друзья почему-то по-доброму отнеслись ко мне, хотя я до сих пор не знаю, чем заслужил такое отношение. Но когда вы называете меня «господин Линар», мне снова кажется, будто между нами стоит офицерский стол, и я должен командовать вами. А я теперь рядовой. Привыкнуть к этому оказалось… труднее, чем я предполагал.

Разговаривали мы, между прочим, по-французски. Мне нужна была практика, а Линару — общение, в котором к нему хотя бы на несколько минут относились не как к разжалованному рядовому, а как к образованному человеку и дворянину. Думаю, это ощущение я ему давал.

Французский я начал вспоминать сразу, как только осознал себя в этом времени, и сейчас язык постепенно возвращался. Весьма пригодились и записи в блокноте того французского офицера, которого, как говорили, обязательно в скором времени должны были вздёрнуть на каком-нибудь дереве, мимо которого будет проходить русская армия.

Со шпионами здесь так и поступали, хотя, по моему мнению, подобная жестокость сильно конфликтовала с тем, как в целом относились к мало-мальски образованным людям, а уж тем более к дворянам. Все эти слова чести, что не сбежишь, преступление переодеваться во вражеский мундир, даже если это продиктовано здравым смыслом.

Между прочим, именно это обвинение стало основным в деле с Линаром. Остальное так, шло в нагрузку, но, по сути, не могло привести к такому, не самому слабому приговору.

А шпиона собирались казнить. Тот француз был дворянином, одним из тех, кто избежал гильотины во время Французской революции и отдельно — якобинского террора. По мне, так не нужно. Ну разве же русской армии не нужен кто-то, кто в плену у Бонапарта? Обмен… если только он будет в какую нашу пользу.

Француз этот уже сыгранная фигура и нескоро оправится, чтобы вновь попытаться заниматься шпионством. А какой русский офицер вполне нужен нам.

Моя сестрёнка тем временем приобретала всё больше навыков поиска информации и умела слушать, особенно прислушиваясь к разговорам офицеров, навещавших своих товарищей в эполетах. Так что весьма осведомлённым человеком я себя назвать не мог, но и от полного информационного голода уже не страдал.

— Карл, Смоленск является крепостью больше по названию, — продолжил я, глядя на воду. — Несомненно, это была твердыня во времена её строительства Фёдором Конём. Недаром во время русской Смуты польский король так долго не мог расколоть этот орешек. Но сейчас французской полевой артиллерии вполне хватит, чтобы размолоть стены Смоленского кремля в пух и прах. Мне ли вам об этом говорить? Вы артиллерию Наполеона видели не на картинках.

Я усмехнулся, посмотрел на небольшое озерцо-заводь, ещё окончательно не зацвившее водорослями.

— Вы точно не желаете искупнуться? Жарко же, — сказал я, сам только что вышедший из воды, где и плавал, и плескался, словно ребёнок, и коня помыл.

— Благодарю. Я обтираюсь полотенцами, — сказал он, на что я только пожал плечами.

Много теряет. Вода — парное молоко. Ещё и раков тут много. Жаль и не совсем понятно, почему местные люди этого времени не жалуют раков. Мол, есть их можно, когда иного нет. А вот рыбы успели поймать. У нас есть ещё трофейная, во французском обозе взятая, рыболовная сеть. Очень выручает, давая не то что приварок, а гастрономический экстаз.