Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 17)

И тут произошло неожиданное. Мордастый вдруг сбился с шага и замер. Он неуверенно оглянулся за спину, посмотрел на своих нанимателей и дружков, а затем, кривя рот, медленно попятился назад.

А я же увидел причину его заминки. К заводским воротам, сломя голову и совершенно не разбирая дороги, бежала целая толпа. Парни на ходу влетали в глубокие лужи, оставшиеся после ночного дождя, поднимая веера грязных брызг. Впереди всех летел двенадцатилетний шкет — самый молодой парнишка из уличной банды Игната.

Более того, из распахнувшихся створок ворот на улицу гурьбой высыпали рабочие. Суровые, крепкие мужики в замасленных спецовках, сжимающие кулаки и явно настроенные помять кому-нибудь бока.

— Прохор, тебя кто тут обижает? — басовито и недобро спросил Степан.

Это был тот самый идейный мужик-марксист, негласный лидер заводских, который когда-то уже сопровождал меня на ту самую первую встречу к Буримову. Вышли и другие рабочие, обступая явно же сбившими спесь и прыть пришедшим шавкам.

А не это ли сила? Моя сила?

От автора:

Глава 9

Калуга.

21 мая 1887 года.

Банда, пришедшая от Буримова, начала медленно пятиться, намереваясь уйти без драки. Закопченная, пропахшая углем и машинным маслом толпа мастеровых надвигалась на них, и буримовские нутром почуяли: силы сейчас явно на нашей стороне.

Их можно было отпустить. Но у меня нестерпимо чесались кулаки.

А если отбросить эмоции, то был и еще один, куда более веский, холодный резон для того, чтобы я прямо сейчас шагнул вперед и разбил Демьяну лицо. Чистая психология толпы.

Если сейчас у ворот Главных паровозных мастерских начнется кровавая свалка и мы вомнем этих наглых ухарей в дорожную пыль — а с такой поддержкой мы их обязательно сомнем, — то все присутствующие здесь работяги окажутся намертво повязаны общим делом. Общей пролитой кровью. Как бы пафосно это не звучало. Хотя откровенных трав было бы лучше избежать.

А еще этот невидимый пока Буримов узнает: я тут не с пацанами в дворовую войнушку играю. Против него встает сила куда более серьезная и организованная, чем он мог себе представить. Даже если это и не так, но для моего врага пусть будет проблема, пусть он дергается, совершает ошибки. А я… я решусь на более серьезные действия.

Я сделал два быстрых, скользящих шага вперед. Подошвы сапог хрустнули по угольному шлаку. В удар правой я вложил всю накопившуюся, концентрированную ненависть, ударив без замаха, от бедра. Кулак с влажным хрустом впечатался точно в челюсть Демьяна. Сила была такова, что от одного лишь плотного касания подбородка ноги бандита подкосились, глаза закатились, и он тяжелым кулем рухнул на утоптанную землю.

Тут же, сбоку, с матерным рыком ко мне метнулась тень. Тот самый околодочный надзиратель — продажная полицейская шкура, прикормленная Буримовым. Да, уже бывший. И поэтому и его нужно проучить. Пусть бы почувствовал, что без блеска пуговиц мундира,

Мне в лицо дохнуло перегаром, что аж закусить захотелось. Он бил тяжело, по-кабацки. Но концентрация движений была медлительной, пьяной. Я резко качнул маятник, делая полшага назад, и тяжелый кулак бывшего околодочного со свистом пролетел в дюйме от моего лица, лишь обдав кожу ветром.

В этот момент я мог бы легко ретироваться, отскочить назад и закрыться широкими спинами загудевших мужиков, что уже плотной стеной вставали на мою защиту. Но вместо этого я жестко уперся опорной ногой и снизу-вверх, носком сапога, всадил этому полицейскому деятелю прямо между ног.

Всадил с такой хищной, оттяжной силой, что звук удара показался сочным и тошнотворным. Околодочный позеленел, захрипел, ловя ртом воздух, и култышкой осел на колени. Теперь он очень не скоро сможет посещать местные бордели.

И вот тут прорвало. Началось слепое, яростное избиение буримовских прихлебателей.

Толпа мастеровых с ревом хлынула на буримовских. Затрещали сукна рубах, захрустели хрящи. Я с разворота ударил кого-то в скулу, тут же по касательной вскользь прилетело и мне — чужой кулак содрал кожу на щеке, оставив жгучий след. Свалка у железных ворот мастерских началась такая тесная и яростная, что в этом пыльном, кровавом месиве из локтей, сапог и кулаков легко мог сработать старый кабацкий принцип: «бей своих, чтобы чужие боялись». Пахло потом, железом и свежей кровью.

Но это первобытное побоище закончилось так же стремительно, как и началось.

— А ну, пошли вон отсюда! — вдруг покрывая весь шум драки, проревел над площадью Степан. Голос у него был луженый, как паровозный гудок.

Мастеровые тяжело задышали, отступая на шаг, но не расходясь. Избитые, харкающие кровью буримовские бандиты поползли прочь, волоча за собой мычащего Демьяна и скрюченного околодочного.

— Прохор нынче под нашей защитой! — веско, чеканя каждое слово, добавил Степан в спины уходящим.

Я тяжело дышал, стирая тыльной стороной ладони юшку с разбитой щеки. С искренним уважением и затаенной благодарностью посмотрел на этого могучего, широкоплечего мужика. Поняли ли все собравшиеся здесь, под какой именно защитой я только что оказался? При всем при том, что скорее всего о тайном обществе рабочих шепчутся многие, мало кто из простых обывателей или уголовников воспринимал эту зарождающуюся силу всерьез. Сегодня они ее прочувствовали.

— Что здесь, дьявол вас раздери, происходит⁈

Створки огромных ворот с лязгом распахнулись. Расталкивая тяжело дышащих, взбудораженных дракой работяг, в центр круга ворвался начальник завода — Николай Иванович Шедловский. Пиджак на нем перекосился, лицо пошло красными пятнами. Просто озадаченным или строгим я его видел часто, но таким до бешенства разъяренным — никогда.

Его взгляд быстро скользнул по пыльной земле, по каплям крови на шлаке и тут же безошибочно остановился на мне.

— Паровоз! Вот как есть — паровоз! Безумная ты железяка, Прошка! — Николай Иванович в сердцах всплеснул руками, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты по что опять тут разбой учинил⁈

Я молча слизнул с губы солоноватую кровь и только невозмутимо пожал плечами.

— Я не хотел.

— Не хотел он… пошли «царь-поезд» чертить, — сказал Шедловский.

И я понял, что настроение-то у него хорошее. Пойдем, узнаем, почему.

Буримов привык считать себя абсолютным хозяином положения. Человеком, перед которым угодливо гнут спины почти все жители Калуги. А уж после того, как он темными путями остался единственным и полновластным наследником огромного состояния купца Фатьянова, его статус взлетел до небес.

Еще вчера брезгливо морщившие носы дворяне теперь первыми снимали цилиндры при встрече. Буримов искренне верил, что как только он официально, по всем бумагам войдет в права наследования, то сможет на равных поспорить за негласный титул истинного «хозяина города» с самим промышленником Мальцевым.

Так он считал еще сегодня утром. До того момента, как по всему городу, словно грязный снег, не разлетелись проклятые печатные листки.

Прохор постарался на славу. В прокламациях, раскиданных у проходных заводов, на рынках и площадях, черным по белому, с пугающими подробностями были расписаны все, ну или те, о которых удалось узнать, кровавые дела и преступления Буримова. Вся его гнилая изнанка была вывернута на всеобщее обозрение.

Ничего до конца не понимая, разъяренный, как раненый медведь, Буримов толкнул тяжелые дубовые двери своей любимой ресторации «Астория». Он ожидал привычного подобострастия, но стоило ему переступить порог, как случилось немыслимое.

Звон столового серебра, скрип скрипок и гул сытых голосов оборвались в одну секунду. Над роскошной залой повисла тяжелая, удушающая тишина. Буримов прямо кожей, затылком почувствовал, как на него пялятся десятки глаз. Посетители — купцы, чиновники, офицеры — брезгливо отворачивали лица, словно он в одночасье стал зачумленным. Словно в двери шагнуло само воплощение дьявола. На одном из столиков Буримов успел заметить скомканный белый лист той самой прокламации.

Даже последний половой в крахмальном фартуке, нередко получавший от Буримова с барского плеча астрономические чаевые, сейчас суетливо прятал глаза и попытался юркнуть за портьеру. Десять секунд… полминуты… а к Буримову никто не подошел.

Он в два тяжелых шага настиг ближайшего полового и схватил за воротник.

— Мой отдельный кабинет для обеда. Живо, — жестко, привычным повелительным тоном процедил он.

— Н-невозможно-с… На ремонте-с… — заикаясь и все так же пряча бегающий взгляд, пролепетал половой.

Это была наглая, откровенная ложь. И эта ложь стала последней каплей. Кровь ударила Буримову в голову, сорвав все предохранители.

Он взревел, намотал крахмальный воротник на кулак и с размаху впечатал свой тяжелый пудовый кулак прямо в лицо половому. Хрустнул нос. Лакей жалобно пискнул и осел на паркет, но Буримов не остановился. Отбросив щегольскую трость, он начал остервенело, с садистским наслаждением избивать лежащего ногами, целясь тяжелым носком сапога в ребра и живот.

Визжали дамы, кто-то вскочил из-за столиков, но Буримов ничего не видел сквозь красную пелену. Он рвал и метал, вымещая на этом ничтожестве свой страх и уязвленное самолюбие.

— Довольно! — раздался вдруг громкий, властный окрик.

Буримов тяжело обернулся, тяжело дыша. Перед ним стоял…

— Господин жандарм… Я мало плачу вашему начальству? Чего вам? — нагло, все еще держа полового за воротник, спросил Буримов.