Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 19)

— Но это невозможно изготовить с нужной точностью! — взмолился Арсений, обращаясь уже к Шедловскому. — Николай Иванович, вы только послушайте его! Автосцепки, воздушные тормоза, роликовые буксы… Да он еще и динамо-машину на ось вагона повесил, чтобы электричеством салоны освещать, вместо керосиновых ламп! Это сказки для гимназистов! Стоимость такого «Царь-поезда» будет астрономической! Ни один завод не возьмется это делать!

— И это еще не все. Еще и усиление паровой машины есть. Есть понимание железного вагона, непрерывного самовара…

— По порядку, Прохор! По порядку! — потребовал Шедловский.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Арсений тяжело дышал, с вызовом глядя на меня. Я смотрел на Шедловского.

Николай Иванович неторопливо поднялся. Он был высок, грузен, но двигался с неожиданной легкостью. Подошел к столу, отодвинул Арсения могучим плечом и склонился над ватманами.

Долго, очень долго он водил толстым указательным пальцем по линиям моих чертежей. Его лицо оставалось непроницаемым. Так казалось. Но мочки ушей покраснели, глаза горели огнем любопытства.

— Скажи мне, Прошка-Паровоз… — голос Шедловского был тихим, но рокотал, как раскаленный паровой котел. — Ты ведь понимаешь, что, если твоя автосцепка не выдержит, или этот твой воздушный тормоз откажет на уклоне под Лихой… меня отправят на каторгу. А тебя, в лучшем случае, повесят.

— Понимаю, Николай Иванович, — твердо, не отводя взгляда, ответил я. — Но если мы этого не сделаем сегодня, то завтра империя задохнется от нехватки путей. Заводы встанут, потому что старые поезда не смогут вывезти руду и уголь. Мы строим не просто поезд. Мы строим кровеносную систему для всей страны.

Шедловский медленно выпрямился. Посмотрел на опешившего Арсения, затем перевел тяжелый взгляд на меня. Губы начальника завода дрогнули в едва заметной, хищной улыбке.

— Со сцепкой мы уже решили. Делаем и другое. Тормоз…

— Николай Иванович! Но это же огромный риск! — пискнул Арсений.

— Риск — это сидеть в дерьме с винтовыми стяжками и керосиновыми лампами, пока Европа ставит рекорды скорости! — рыкнул Шедловский, нависая над инженером. — А это, — он любовно погладил синьку чертежа ладонью, — это, Арсений Петрович, будущее. И мы шагнем в него первыми. Иди, Прохор. Иди работай. И не дай бог твоя пневматика подведет — я тебя лично этой трубой и удавлю.

Я молча кивнул, сматывая чертежи. И хотя угроза начальника завода прозвучала вполне серьезно, выходя из кабинета, я едва сдерживал торжествующую улыбку. Маховик истории со скрипом, но начал раскручиваться в нужную мне сторону.

— Работать? Или мне пора бы…

— Заместо Эраста пока работай. Потом придумаем. Быстро ты растешь… того и гляди меня подсидишь, — сказал и засмеялся.

Вот только смотря на мое непроницаемое выражение лица, что я не опешил от такого фантастичного предположения, лицо начальника сменялось на задумчивое.

Глава 10

Калуга

29 мая 1887 года

— И чем же ты рискуешь? — спросил я у сидящей напротив молодой женщины.

— Боюсь за дитё своё и за себя, — ответила Агриппина, голос её звучал ровно, но с тонким налётом тревоги.

— А что он тебе сделает? Может, лишит вот этого всего? — я обвел рукой огороженную тряпками небольшую часть барака, где мы скрывались от жары и стонущего духом криков дворняг за стенами.

— Я же тебе достаточно денег дам на всё, а потом мы обсудим, будем ли его держать под контролем и что нам нужно сделать дальше. Решайся! Не ради себя, ради сына своего, — добавил я и почувствовал, как у линии его судьбы сужается тормоз.

Немова на эту встречу я не взял. Да и, в принципе, он где-то рядом с Кондратом Петровичем Буримовым, с этой скотиной, ходит кругами рядом со мной, потом, расписывая планы по ликвидации своему, якобы «хозяину». Он не скрывает, что готов рискнуть всем ради своей кухни. Как говорил бы он сам: «за правду и за кусок хлеба», но, очевидно, что он больше мечтает о собственной власти, чем о правде.

Я говорил этой женщине и думал про себя, что Агриппина не должна верить в мою искренность и в то, что история, которую я предлагаю начать, сложится для нее и, что еще главнее, для ее ребенка, закончится хорошо. Но мне нужны эти показания. Она — один из ярких примеров и живое доказательство преступности Буримова и его, что весьма немаловажно, грехопадения.

Это ведь люди свои грешки за существенное редко принимают, а чужие горазды полоскать.

Аграппина нужна еще и потому, что у меня есть свидетель. Он и подтвердит относительно этой женщины, что именно произошло около трёх лет назад: не просто изнасилование, а, как она должна помнить, будто бы избиение на привязи, как собаку.

Агриппина наверняка и сейчас не забыла то, как многие смотрели на неё, словно бы на источник беды и позора. Но тогда она решила говорить правду. Наверняка казалось, что она была слишком молода, чтобы отвечать за свои слова. Время же расставило акценты: те, кто тогда отвернулся, сегодня приходят ко мне за помощью и защитой.

— Ты будешь под моей защитой. Рядом с тобой будут три человека, и один будет вооружён. Я снимаю с себя эту охрану, но к тебе представлю. — говорил я, не прерывая глаз её взгляда, и добавлял, что всё держится на доверии и силе.

— Ну, я уже пыталась на него жаловаться перед мастером. Ничего не вышло, взашей погнали, — едва сдерживая слёзы, произнесла она.

Её голос дрожал, но рот держал жесткую линию, как будто она не готова сдаться перед лицом боли. Мать и её двухлетний ребёнок смотрели на нас — он прижимался к её ногам, пытаясь понять, почему происходят такие разговоры, почему мир вокруг стал таким суровым. И что этот дядька, то есть я, хочет от его мамки.

— Живёшь, как в хлеву свиньи живут. Родные от тебя отказались. Ребёнка ты родила, с воды на хлеб перебиваешься. Ты такую судьбу своему сыну желаешь? — резко спросил я, голос мой стал тише.

Все не ради славы своей. Я только хочу наказать мерзавца. Все! Справедливость, Груша, ее хочу. Ну и твоему сыну чтобы жизнь нормальная, с деньгами была, а не в этой грязи, откуда путь только на каторгу, или в могилу.

Три года тому назад она пыталась добиться хоть какой-то правды, и за это расплатилась тем, что её отвергли родственники — в их глазах она оказалась блудницей и непорядочной. Другие, даже те, кто был рядом в те дни и пел ей песни о правде и помощи вдруг, все разом, начали считать её дурой. За то, что она пожаловалась на влиятельного человека. «Влиятельный человек» с легкостью покупал всех.

Три года тому назад она была не просто изнасилована. Потому, что попыталась не смолчать, потому, что отчаянно пыталась добиться хоть какой-то правды, от неё отвернулись абсолютно все. Родные, потупив глаза, которые, возможно, и сочувствовали, но скоро трусливо открестились, заявив, что у них больше нет ни дочери, ни внучки, заклеймив её блудницей, лишь бы не навлечь на семью гнев сильных мира сего.

Другие — даже те девки, с которыми она ещё вчера по вечерам гуляла и пела песни, — теперь лишь крутили пальцем у виска, все они искренне считали её дурой. Ведь пойти жаловаться на такого уважаемого человека и в одночасье лишиться всего — как так? Бьет, — значит, любит. Вот такая мораль, между прочим, вполне распространенная.

Но для меня, хладнокровно изучающего прошлое Агриппины, уже стало очевидным и другое: эта дамочка тоже вела себя далеко не лучшим образом. Было время, когда она была очередной содержанкой Буримова, тогда-то у неё и завелись легкие деньги. И тогда она крутила носом, с презрением глядя на бывших товарок. Никому не помогла, задирала подбородок и высокомерно со всеми рассорилась.

Так что я был почти уверен в мотивах, которые сейчас ею двигали. С одной стороны — уязвленное тщеславие. Оно, может, и забилось куда-то на самые глухие задворки её души, но всё ещё существовало и в любой момент могло взять верх. А с другой — голый, прагматичный здравый смысл. В конце концов, она вполне могла цинично надеяться на то, что Буримов, испугавшись огласки, захочет пресечь скандал на корню и сам предложит ей немало денег за молчание.

Моими стараниями этот скот уже постепенно оказывался вне нормального общества. Он становился словно прокаженным, хотя вокруг, как мухи на мед, всё ещё крутились те, кто хотел сыграть на его положении и продолжал по привычке лебезить перед человеком, имеющим много денег.

Но я понимал, что если в этот разгорающийся костер сейчас не добавить сухих дров, или, говоря проще, не плеснуть бензинчику, то пламя очень скоро затухнет, и все мои труды пойдут прахом. А вот эта мадам, которой пьяный Буримов когда-то сломал ногу — да так страшно, что кость не срослась нормальным образом, навсегда превратив её в хромую калеку, — она может стать моим главным оружием. Она поможет сделать Буримова окончательным изгоем в публичном пространстве.

Я даже не рассчитывал на то, что получится упечь его глубоко и надолго в острог. У таких всегда хватит золота, чтобы откупиться от судейских. Но вот имя… Я сознательно, методично направлял все свои удары именно на то, чтобы опорочить его репутацию окончательно и бесповоротно.

Чтобы ни один уважающий себя делец в городе больше не захотел иметь с ним никаких коммерческих отношений. Для него это означало полный крах. Вся его финансовая и торговая империя рухнет, как карточный домик, когда от него начнут стремительно уходить партнеры, когда на бирже он станет абсолютно нерукопожатным. Нынешнее купечество — народ суровый: слово своё они держат крепко, а за честь и деловое имя пекутся, порой, куда больше, чем спесивые дворяне.