Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 21)
Но сейчас, под светом тусклой уличной луны, передо мной стоял уже несколько иной человек. Словно бы разом постаревший, надломленный. В его глазах больше не было того живого задора и огня, с которым я его запомнил при нашей последней встрече в полицейской управе. Система его изрядно пожевала.
— Да, — жестко кивнул я. — Мы можем вместе наказать его. Завтра мы с ней придем к вам в управление, и вы официально примете от неё заявление об изнасиловании и жестоком избиении. А следом — примете свидетельские показания одного из бывших людей Буримова. Более того, у меня есть и другие козыри. Например, показания соседки по той квартире, которую Буримов снимал для этой женщины, когда пользовался ею как вещью. Соседки, которая оказывала ей первую помощь, буквально вытаскивая с того света избитую, искалеченную женщину… которая к тому моменту, на минуточку, была уже на пятом месяце беременности.
Я видел, как сжимаются желваки на скулах Жарова. История вырисовывалась невероятно грязная, корявая и страшная. А наше время и люди вокруг — всё ещё в достаточной степени набожные, хотя бы внешне пытающиеся соблюдать строгие моральные устои. За такие вещи общество сжирает с потрохами. Для Буримова это будет конец. Ему не простят даже самих фактов этих обвинений, подкрепленных живыми свидетелями.
— От него в ужасе открестятся его же партнеры, — продолжал давить я. — Он никогда уже не сможет быть сильным и влиятельным. У него мгновенно начнутся фатальные проблемы с финансами и коммерцией. И вот тогда его начнут с аппетитом харчить свои же собратья-купцы. Так что нечего бояться. Нужно бить по этому супостату наотмашь, как на войне, не жалея врага!
С этими словами я в сердцах с силой ударил кулаком в свою раскрытую ладонь. Звук хлестко разнесся в ночной тишине.
Повисла тяжелая, продолжительная пауза. Жаров напряженно думал, взвешивая на невидимых весах свою карьеру, жизнь и остатки совести.
Глава 11
Калуга.
30 мая 1887 года.
Спустя непродолжительное время мы уже были в том доме, который мне удалось снять исключительно благодаря протекции и поддержке Николая Ивановича Шадловского. Поначалу он из благих побуждений и вовсе предлагал мне некоторое время пожить у него — если не в самом господском доме, то хотя бы в просторной пристройке к нему. Но я вежливо, но непреклонно отказался. Мне нужна была своя территория. Своя крепость для той войны, что только начиналась.
Привлекать к своим делам начальника завода я посчитал крайне нежелательным. Он был нужен мне совершенно для иного — как опора в легальном мире, — и втягивать его в откровенный криминал или заставлять обеспечивать мою собственную безопасность было бы огромной ошибкой. Ценить нужно то, что есть и тех, кто есть.
Готовить еду в моем новом холостяцком жилище было некому. Зато деньги у меня всё ещё водились, тем более что тот ушлый купчина, с которым мы имели общие дела и через которого сбывали отремонтированные механизмы, стабильно приносил неплохую прибыль.
Более того, он теперь откуда-то сам предоставлял нам часть вещей на починку и чтобы вернуть им жизнь. Вот и выходило, что теперь наша банда, сняв за небольшие деньги подвальное помещение одного из немногочисленных многоэтажных (три) домов, трудились и днем и ночью. Причем это не фигура речи, а реальность.
Ребята сортировали вещи по степени сложности. Часть уже готовили к ремонту, например, натирали до блеска и избавлялись от ржавчины. Ну а другая часть — это то, что они и сами уже научились делать.
— Это наша превеликая тайна! — не уставал я повторять раз за разом. — Зачем кому-то нужно знать, что некоторые вещи так легко чинятся? Зачем нам лишаться приработка?
И когда я это говорил, пацаны начинали глазеть друг на друга, показывая своими грозными взглядами, что готовы растерзать любого, кто раскроет такую вот нашу тайну.
Потому и деньги водились. И я, как был уверен, абсолютно заслуженно брал больше половины себе. Моя идея, мои самые сложные ремонты, мой инструмент… Да все мое. Но и парней же не забывал. Уже чего стоит то, что я организовал обед для всей банды. Ровно в два часа по полудни, парни стекались к мастерской, начинали делиться новостями, кто чего увидел, услышал, проследил…
Так что на столе быстро появились пузатая палка копченой колбасы, свежий хлеб, ломоть сала и жбан холодного кваса. И моя гостья уже не стеснялась выражать эмоции. Голод не тетка.
Надо было видеть,
— Стой! Не смей таким тяжелым ребенка кормить! Угробишь же! — резко воскликнул я, перехватывая её дрожащую руку.
Я стремительно вышел в темный коридор. Там на табурете дежурил семнадцатилетний парень — сидел он тут скорее в качестве живой сигнализации и для быстрой связи с Игнатом и Степаном, чем как реальный боец.
— Митроха! — негромко позвал я. — Возьми полтину. Живо беги, принеси крынку хорошего молока. Лучше козьего. Творогу там возьми, сыру…
Вот чем хорош Митрофан, что понятлив, не нужно объяснять долго и морудно простые вещи. Ну и тем, что бегает отлично. Была бы в Калуге секция легкой атлетики, то отдал бы его, пусть бы и самому пришлось платить за парня. Но стране сделал бы хорошо. При должном труде и тренировках он смог бы стать да хоть бы и олимпийским чемпионом. Вот только ни секции, ни олимпийских игр, не было.
Уже очень скоро ребенка нормально накормили. Я на скорую руку сделал на кухне что-то вроде теплой хлебной похлебки, накрошив щедрый мякиш свежего пшеничного хлеба прямо в подогретое в печи молоко.
Двухлетний малыш ел так жадно, давясь и всхлипывая, словно в его крошечной жизни не было маковой росинки как минимум несколько дней. Глядя на то, как он вцеплялся ручонками в миску, я с леденящим ужасом подумал, что, скорее всего, так оно и было на самом деле. Они банально умирали от голода в том бараке.
— Всё, отбой. Спать! Располагайтесь на этой кровати, а я пойду в другую комнату, — скомандовал я, когда за окном начали сгущаться густые сумерки.
Вся эта суета с переездом получилась у меня только после заводской смены. Благо, теперь она стала короче обычного, и я мог рассчитывать на то, что у меня останутся силы и время заниматься другими делами, а не только до глубокой ночи корпеть над сложными чертежами в теплом кабинете начальника завода.
Я уже расстилал постель, чувствуя, как свинцовая тяжесть наваливается на плечи в предвкушении долгожданного сна, как дверь тихо скрипнула. В комнату неслышно, словно тень, вошла Агриппина в ночной рубашке.
Молодая женщина — а по мне, так и вовсе еще сущая девочка — посмотрела на меня блестящими, заплаканными глазами. В её взгляде читалась жуткая смесь обреченности, животного страха и покорности. Не говоря ни слова, она вдруг медленно стянула с плеч ночнушку, позволив ей упасть к ногам.
Несмотря на то, что она страшно хромала на одну ногу, а её еще девичье лицо уже прорезали первые, глубокие морщины горя, в тусклом свете лампы тело молодой женщины казалось удивительно свежим, упругим и притягивающим. Я сглотнул слюну. В моем мужском теле начали происходить соответствующие случаю реакции.
И я уже совсем иными глазами смотрел на нее. Если эту измученную девчонку нормально отмыть, приодеть, дать хотя бы пару месяцев сытой, спокойной жизни, она расцветет и будет сущей красавицей. А если, даст Бог, еще и получится найти врачей и сделать операцию на изувеченной ноге…
Я, сам того не желая, на мгновение замер, невольно залюбовавшись её обнаженным силуэтом в полумраке. Она неправильно расценила мое мужское замешательство. Решив, что это молчаливый приказ, она сделала неловкий шаг, хромая и боясь каждого своего движения, подошла еще ближе, предлагая себя в качестве платы за спасение.
— Нет! — мой голос хлестнул по тишине, я чуть ли не прокричал это, резко отворачиваясь.
Внутри всё сжалось от омерзения к самой ситуации. Я посчитал для себя крайне низким, подлым делом пользоваться моментом и принимать такую вот вынужденную «благодарность» от сломленной, зависящей от меня женщины.
— Быстро надень ночнушку и возвращайся к ребенку. Я не герой твоего романа, Агриппина. А завтра у нас крайне тяжелый день, нужно выспаться, — вступая в противоречие с самим же собой, говорил я.
Мой голос прозвучал сухо, почти безжалостно. Я нагнулся, подхватил с неровно обструганных досок пола застиранную, потертую, многократно штопаную-перештопанную ночную рубаху и втиснул ее в руки стоящей в полном оцепенении обнаженной женщине.
Бледная кожа Агриппины казалась почти прозрачной в скудном, мерцающем свете. Я почти вытолкал ее за дверь. Она не сопротивлялась и не произнесла ни звука, словно покорная тень, скользнув за порог.
Щелкнул деревянный засов. Я прислонился спиной к тяжелой двери, прислушиваясь к своим ощущениям, к гулкому стуку собственного сердца. Всё правильно сделал.
— А теперь спать, — сказал я сам себе, принявшись раздеваться.
Но уснуть я не мог. И даже до конца не понимал почему.
Я окинул взглядом свою комнату. Аскетичная, до боли пустая обстановка: сколоченный из грубых досок топчан, заменяющий кровать, шаткий табурет да вбитый в стену гвоздь для одежды. Никаких излишеств. Хотя сам дом был добротным, тут моей семье жить самое то. Пока я не стану еще более значимым человеком, чем сейчас. А мебель… так докупим. А нет, могу попробовать сделать металлические кровати и на заводе. Думаю в такой мелочи начальник завода мне не откажет.