Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 23)
А потом… Я замолчал.
Жестокое противостояние внутри меня, голос холодного разума и кипящей крови, разразилось с новой силой. Я поднял голову. Небо над крышами купеческих домов на востоке уже перестало быть черным. Оно наливалось грязно-свинцовой, предательской серостью. Скоро запоют первые петухи.
Делать это
— Нет. Сегодня этого не случится, — жестко, отсекая любые возражения, припечатал я.
Я поднял глаза и поймал на себе взгляд Игната. Удивленный. Разочарованный. И бесконечно гневный.
— Я тебя не понимаю… — Игнат тяжело задышал, его ноздри раздувались. В утренних сумерках его лицо казалось высеченным из серого гранита. — И никто из парней этого не поймет!
Он сделал резкий, угрожающий шаг навстречу мне, с хрустом сжимая тяжелые, мозолистые кулаки. В воздухе отчетливо запахло бунтом.
Глава 12
Калуга.
1 июня 1887 года.
Игнат был готов начать новый раунд нашего поединка. Стоял, сжимал кулаки, ждал только моей реакции. Однако, драки между своими мне сейчас не хватало. Но холодный, безжалостный рацио уже взял верх над кипящими эмоциями. Я не отменял месть. Я делал ее смертельной.
— Всё случится не этой ночью, а следующей, — мой голос звучал ровно, как натянутая струна. Я не отступил ни на шаг, встретив тяжелый взгляд Игната. — Ровно тогда, когда начнет бурлить весь город. Когда Буримова будут ненавидеть открыто. Вот тогда пожар будет логичен, и подумать смогут на кого угодно — у него врагов станет половина Калуги. Вы сделаете это завтра.
Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове.
— Пойми ты, дурья твоя башка… Если вы прямо сейчас, на горячую руку, побежите жечь его дом — Буримова начнут жалеть. Мещане любят погорельцев. Жарову будет в сто раз сложнее его арестовывать, если тот предстанет жертвой ночных татей. А еще…
Я шагнул вплотную к Игнату и посмотрел ему прямо в глаза. Тень от козырька скрывала мое лицо, но он должен был почувствовать исходящий от меня лед.
— Я не хочу больше никого из вас потерять. Такое опасное дело нужно делать подготовленными, с абсолютно холодным разумом. Иначе кто-то из вас в темноте дрожащими руками неправильно подожжет паклю, разобьет бутылку с горючим себе под ноги и сгорит заживо. Многое может случиться, когда кровь бьет в виски. Поэтому всё произойдет завтра. Это приказ.
Повисла тяжелая, вязкая тишина. Игнат тяжело дышал, переваривая услышанное.
— Что мы скажем его матери? — спустя минуту спросил он. Тон его разительно изменился. Вся спесь слетела, губы дрогнули, и в голосе прорезалась жуткая, мальчишеская тоска.
В стороне, прислонившись к бревенчатой стене, всё еще стоял Митрофан. Он уже не скулил, но тихо, жалко хныкал, размазывая грязными кулаками слезы по щекам. Господи, ну и банда у меня собралась… Дети, играющие во взрослые, кровавые игры.
— Его семья будет на постоянном довольствии от нас. Мать станет получать полную долю, копейка в копейку, сколько получает каждый живой в бригаде. И так будет всегда, — жестко отрезал я, принимая окончательное решение.
От этих слов мне самому стало самую малость, но всё же легче. Хотя я прекрасно понимал: этот невидимый гроб с телом Малого теперь будет висеть на моей шее до скончания моих дней. И даже если неведомые силы накажут меня и забросят проживать уже третью жизнь — от этого груза мне не избавиться вовек.
Потребовалось еще минут десять, чтобы окончательно привести парней в чувство. Игната я успокоил словами, а вот Митрофану пришлось отвесить короткую, но знатную пощечину. Звонкий хлопок по щеке сработал лучше любых уговоров — парень дернулся, поперхнулся слезами, но истерика прекратилась. Отправив их спать, я остался один.
Я тяжело опустился на деревянную скамью на веранде. Воздух был пропитан утренней сыростью, день предвещал быть пасмурным, вероятно и дождливым. Небо над крышами из черного медленно становилось пепельно-серым. Я просто сидел, глядя в одну точку, и ждал, когда наступит хотя бы семь часов утра, чтобы город проснулся и я мог запустить маховик войны.
Однако еще не было и шести, когда дверь скрипнула. На веранду вышла Агриппина.
Она куталась в какую-то шаль. У нее была? Или где в доме нашла? Эх! Мне еще отгребать от Насти за ее вещи… Готовлюсь морально к взбучке. И что удивительно, так может и больше ее опасаюсь, чем истории с Буримовым.
Я посмотрел на молодую женщину. Красивая. Вот немного радости бы ей, и вовсе красотка. По моему мнению, не может быть женщина поистине красивой, если она несчастлива, не улыбается.
А во взгляде, брошенном на меня из-под полуопущенных ресниц, всё еще читалась затаенная женская обида — уязвленная гордость отвергнутой женщины, не понимающей, почему я не воспользовался ее беззащитностью и не проявил свою кобелиную сущность. Но, несмотря на это, она была готова говорить. Готова давать показания, которые уничтожат ублюдка.
Мы сели за грубо сколоченный стол. Светало.
— Ты готова дополнить показания? Нужны подробности, от которых будет стыдно, непристойные. И прости меня заранее. Я буду грубым, — сказал я.
Она посмотрела на меня, усмехнулась.
— Грубость… да что ты знаешь о грубости, парень…
— Вот и хорошо. Итак, сколько раз он ударил тебя в правую грудь? А сколько в левую? — сухо, монотонно, словно забивая ржавые гвозди в крышку гроба, чеканил я вопросы. Перед мной лежал лист плотной бумаги, и я скреб по нему пером.
Агриппина не долго держалась стойко. Уже скоро плакала. Слезы катились по ее впалым щекам, оставляя мокрые дорожки. В соседней комнате тонко, надрывно заныл ее малыш — видимо, невидимой пуповиной чувствуя ту черную волну отчаяния, которая снова накрыла мать, когда она начала вытаскивать из памяти один эпизод за другим.
— Значит, получается, он ударил тебя сапогом по ноге уже тогда, когда ты упала? И тогда вылезла кость?
— Да… — с надрывом, всхлипывая, выдавила из себя потерпевшая.
Я уже прекрасно понимал, что Буримов — извращенец. Но то, как он обращался с зависящими от него женщинами… это было скотство высшей пробы. Такое, за которое не судят. За такое нужно просто вбивать пулю между глаз.
За окном, в утреннем тумане, раздался дробный, ритмичный стук копыт и скрип рессор. Две лошади. Я уже научился распознавать этот звук на слух. Простые извозчики запрягают одну клячу; те, у кого водятся хорошие деньги, держат на выездах пару или четверик. Ну и жандармы для своих казенных экипажей, как правило, используют крепкую двойку.
— Это следователь Жаров. Я открою ему, и мы продолжим, — решительно и сухо бросил я, поднимаясь из-за стола.
— А можно… можно уже не продолжать? — умоляюще прошептала Агриппина. Не выдержав тяжести собственных воспоминаний, она грузно плюхнулась на колени прямо на жесткие, неструганые доски пола, обхватив плечи руками.
Я лишь бросил на нее сверху вниз злой, свинцовый взгляд. Никакой жалости. Нельзя. Сейчас никак нельзя давать слабину. Если она перестанет меня бояться — а я, судя по всему, наглухо задавил ее своей безжалостностью и ледяной решимостью, — она пойдет на попятную. Откажется от всех жутких слов, от всех показаний, которые я уже успел перенести на бумагу.
И тогда мне останется только одно: достать из тайника револьвер, доставшийся мне от Немого, встать у дома Буримова и просто дождаться, когда этот ублюдок выйдет на крыльцо, чтобы нажать на спусковой крючок…
Дверь скрипнула. Жаров переступил порог, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Он выглядел собранным, но в его глазах читалась какая-то скрытая нервозность — что-то изнутри глодало следователя.
— Ну что, она готова? — отрывисто спросил он.
— Тут главное, господин Жаров, чтобы вы были полностью готовы, — чеканя каждый слог, ответил я. — Думаю, что прямо сейчас, когда вы услышите окончание этого допроса, вы поймете одно: либо вы станете человеком без чести, и тогда само звание дворянина для вас пустой звук… либо вы поступите так, как велит вам не только ваша служба, но и совесть.
Следователь резко встрепенулся. Его лицо пошло красными пятнами, он уже открыл рот, чтобы осадить меня за такую неслыханную дерзость, а может, и вызвать на дуэль. Но тут его взгляд упал вниз. Он увидел женщину. Растрепанную, растоптанную, залитую слезами, стоящую на коленях в скудном утреннем свете.
Гнев Жарова угас, не успев вспыхнуть. А я неумолимо вернулся на табурет, придвинул к себе лист бумаги и взял перо.
— Итак… Какие предметы, еще раз напомните, он заставлял вас… — мой голос звучал ровно, как ход часового механизма.
Уже через пять минут Жарова было не узнать. Он застыл, превратившись в соляной столб. Следователь побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало в нем живого человека. Всё остальное в его напряженной позе кричало о том, что он готов перестать быть служителем закона и стать машиной для убийства.
Его правая рука, словно живя своей собственной, отдельной жизнью, судорожно тянулась к кобуре револьвера на поясе. Жаров неимоверным усилием воли, раз за разом, неумело одергивал ее, пытаясь сохранить контроль, но костяшки его пальцев уже побелели от ярости.
Мы перенесли допрос во двор. Сюда сносились все бумаги и сортировались, формируя дело Буримова. Но пока я допрашивал главную свидетельницу, одну из главных. Жаров нервничал, пробовал одергивать меня.