Денис Старый – Прошка-Паровоз 3 (страница 24)

Возможно, между нами вот-вот должно было произойти нечто такое, о чем мы оба впоследствии бы пожалели. Он накинулся бы с кулаками, а я не стоял бы, как баран на заклании и ответил. Но тут, ведомый смутным инстинктивным порывом, я резко обернулся. За моей спиной стояла та женщина, которая — теперь я был в этом абсолютно уверен — мотивировала меня на поступки куда сильнее, чем чувство долга или что-либо иное.

Брови Элеоноры были сурово сдвинуты. В затянутых в перчатки руках она сжимала кожаный блокнот, к которому, казалось, намертво прилип карандаш.

— Господа, — сухо поздоровалась она, обозначив сдержанный книксен.

— Честь имею! — мгновенно подобрался Жаров.

Он щелкнул каблуками с такой бравой выправкой и так резко вскинул подбородок, вытянувшись во фрунт, что у меня самого едва не закружилась голова. А секундой позже она закружилась уже от едкой, удушливой ревности.

Жаров был холост и сейчас поедал Элеонору таким откровенным взглядом, что мне вдруг стало совершенно безразлично, что он мой ценный союзник. Захотелось просто съездить ему по физиономии. Пришлось стиснуть зубы, напоминая себе: сначала нужно довести дело с мерзавцем Буримовым до конца, а не устраивать ссору на пустом месте. Хотя Элла пустым местом точно не была.

— Я договорилась. Статья, вторая, обличительная, выйдет, причем в московской газете! — победно вскинув подбородок, провозгласила Элеонора Рудольфовна.

Укол уязвленного самолюбия оказался болезненным. Жаль, что не я принес эту весть, не я смог выбить для нее эту публикацию. С силой тряхнув головой, я постарался выкинуть из мыслей всю эту сентиментальную шелуху и сконцентрироваться исключительно на деле.

Элеонора решительно шагнула в дом, осматривая углы с таким хозяйским прищуром, словно собиралась здесь поселиться. Эта нелепая мысль снова сбила мой настрой, и мне опять пришлось загонять иррациональные порывы глубоко внутрь, возвращаясь к безэмоциональному, холодному подходу ко всему происходящему.

Интервью с Агриппиной у Эллы шло явно тяжело. Моя женщина, а я надеюсь, что ничего особо не изменилось и это так, то и дело прерывала скрип своего карандаша, оборачивалась ко мне и требовательно спрашивала, не выдумывает ли девка все эти ужасы. Безусловно, подобное недоверие глубоко оскорбляло и без того раздавленную Агриппину.

Но я понимал мотивы Элеоноры: в идеалистическом мире эмансипированной барышни те зверства, что творил Буримов, казались просто немыслимыми. Свидетельства Агриппины и других собранных мной жертв звучали настолько кощунственно, что картина мира Элеоноры Рудольфовны рушилась прямо на глазах. С каждой исписанной страницей она становилась все смурнее, а ее взгляд, направленный в мою сторону, терял былую теплоту, сменяясь глухим отчуждением.

— Позволите взглянуть? Первая статья готова? Могу ее прочесть до выхода тиража? — нарушил я тягостную паузу.

Она подняла на меня глаза, полные ледяного укора. Посмотрела так, словно я был врагом народа. Будто это я, а не Буримов, совершал те подлости, которые в ее сознании теперь выглядели как преступления, достойные лишь чертей в аду. Странное, гадкое было ощущение: мне приходилось отдуваться за пороки изверга лишь на том основании, что мы с ним принадлежим к одному мужскому полу.

— Как и договаривались, сегодня выйдет передовица в «Калужских ведомостях», — сухо пробурчала она, захлопнув блокнот.

Там, в местной газете, текст пустили без имен. Осторожно, но жестко. Однако в статье прямо утверждалось, что в губернии завелся некий господин, который — подобно лондонскому Джеку Потрошителю — безнаказанно губит слабых, малоимущих женщин, рискнувших поверить хоть в какое-то улучшение своей жизни. И это был только первый залп.

За то, чтобы пустить в печать даже эту, достаточно осторожную и обобщенную статью без упоминания конкретных фамилий, редактору пришлось отвалить целых сто рублей. Огромные по нынешним меркам деньги. И я не мог с чистой совестью сказать, что рад тому факту, что эти хрустящие ассигнации ушли не из моего кармана. Всю сумму, не дрогнув, внесла Элеонора Рудольфовна. Для нее это стало делом принципа: первая публикация, пусть и под безликим мужским псевдонимом, должна была выйти в свет без чьей-либо финансовой протекции. Она покупала свою независимость.

Я предпочел оставить ее наедине с этим маленьким триумфом, тем более что в дом бесшумно шагнул Игнат. Коротким, многозначительным кивком он дал понять: прибыл еще один человек. Тот самый, чей визит был жизненно важен для того, чтобы наконец отсечь голову неуязвимому Буримову.

Я вышел в небольшой садик, буквально из пяти яблонь, вдохнул прохладный утренний воздух и вперил взгляд в дальний угол огорода. Там раскинула ветви старая, необхватная береза, окруженная густым кустарником. Идеальное укрытие для того, чтобы незамеченным подобраться к самому дому. И столь же идеальная точка для наблюдения, позволяющая контролировать все подступы и не подпускать чужаков.

Именно из этой густой тени вынырнул Немой. Он показался всего на секунду — словно утопленник, беззвучно всплывший на поверхность темной воды, чтобы сделать судорожный глоток воздуха, — и тут же шагнул обратно во мрак.

Вернувшись к дому, я подошел к Жарову. Жандармский офицер с пугающей дотошностью продолжал сверять показания, которые я ранее вытянул из Агриппины. То ли он принципиально мне не доверял, то ли такова была его въедливая натура, но он монотонно зачитывал фразу за фразой. И лишь когда измученная девушка покорно кивала, подтверждая, что всё было именно так, Жаров педантично переходил к следующей строке. Но как он изящно обходил интимные подробности, с какой грацией. Но ведь как жопу не назовешь, она фиалкой не станет.

— Пришел тот свидетель, о котором я говорил вам, господин жандарм, — негромко произнес я, обрывая его допрос.

Жаров отреагировал мгновенно, как спущенная пружина. Он резко подобрался, плечи напряглись, а правая рука привычным, отработанным до автоматизма движением скользнула к кобуре револьвера.

— Я надеюсь, вы помните о данном мне слове чести? — мой голос зазвучал жестче. — Вы обещали, что с этим человеком ничего не случится. Что вы сделаете всё в ваших силах, чтобы вытащить его из той грязи, которая вот-вот польется бурным потоком. Вы помните уговор?

Наши взгляды сцепились намертво, словно клинки. В глазах Жарова читалась та самая непреклонная, холодная порода служивых людей, которых в моем будущем назовут емким словом «менты». Человек, высеченный из инструкций и параграфов. Любые уступки, диктуемые элементарной человеческой совестью, были для него априори неприемлемы, если они шли вразрез с буквой закона.

— Господин Жаров, неужели мне нужно заново объяснять, что такого колосса нам не свалить, если в деле не будет железных показаний от людей из его ближнего круга? — с нажимом продолжил я. — Немой рискует собственной головой. На него можно повесить столько преступлений — и, признаем честно, он действительно их совершал, — что этому человеку впору бежать от нас без оглядки. Но он хочет начать новую жизнь. И я намерен дать ему этот шанс.

Воздух в комнате ощутимо сгустился. Меня злила сама мысль, что мы уже обо всем договорились, ударили по рукам, а теперь этот жандарм хочет переиграть партию. Внутри зрела холодная решимость: если Жаров сейчас хоть на шаг вильнет в сторону от наших договоренностей, я лично выкраду Немого. Пущу пулю в потолок, если придется, выведу его тайными тропами и отпущу на свободу, но свое слово сдержу во что бы то ни стало.

Я разорвал зрительный контакт с офицером, повернулся к приоткрытой двери и крикнул, махнув рукой в приглашающем жесте:

— Немой! Иди сюда!

Когда на пороге возник человек явно бандитского вида, да еще и раза в полтора превосходящий жандарма в ширине плеч, Жаров непроизвольно отшатнулся. Впрочем, офицерская гордость взяла свое: он тут же реабилитировался, сделал два коротких, жестких шага навстречу и высоко вздернул подбородок, словно принимая незримый вызов.

Они уставились друг на друга так, будто всю сознательную жизнь только и делали, что враждовали, мечтая перегрызть противнику глотку. Немой с чувством откровенного, дворового превосходства кривил губы в снисходительной ухмылке, и жандарму эта воровская наглость явно вставала поперек горла.

— А этот не подведет? — процедил Жаров сквозь зубы, не отрывая колючего взгляда от Немого и обращаясь ко мне. — Стоит ли его воровское слово той бумаги, которую ты извел, записывая показания?

— Не подведет, — твердо ответил я. — Если каждый из нас хладнокровно сделает ту часть работы, которую должен, то всё получится. И свою часть я почти закончил, — добавил я, указав на внушительный ворох бумаг.

Для удобства делопроизводства мы вытащили массивный стол прямо во двор. Жандарм пришел далеко не с пустыми руками, и сейчас мы в четыре руки формировали папки, сортируя материал. Мы шли от самых «горячих» кровавых дел к более «холодным», давним эпизодам, но их было столько, что от одного вида этого пухнущего на глазах уголовного монстра брала оторопь.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Элеонора. Она только что закончила тяжелейший разговор с Агриппиной. Лицо девушки побледнело, а глаза покраснели от пролитых слез.