Денис Старый – Аудит империи (страница 22)

Об этом я думал, и не только сейчас. Круто взялся… Это как пилить большой сук, на котором сидишь. Понятно, что он гнилой и даже неумолимо становится трухлявым. Но пока ветка держит вес неразумного лесоруба. И ее нужно отпилить, спасая все остальное дерево, но только лишь когда переберешься на другую, прочную опору.

С кем я останусь, если сейчас начну рубить головы старой элите? Если отправлю на плаху всех «птенцов гнезда Петрова» за их воровство и предательства? Я останусь один в пустом дворце, а империя развалится на лоскуты прежде, чем чернила на указах высохнут.

— Ушаков мне нужен, — наконец произнес я, глядя в окно на серый петербургский рассвет. — Он тоже всегда действует тихой сапой, как и ты…

— Государь, я ничего не говорил о нем, — сказал Остерман.

Я резко повернулся и впился взглядом в глаза Остермана. Тот не отвел взора, лишь вытянулся во фрунт. Он и сам прежде всего подозревал Ушакова. И, как я понял по реакции, жаждал мести.

— Собери мне на него всё, что только можно. Оформи на бумагах. Факты, связи, счета, расписки, если найдешь. И вот что, Андрей Иванович… если не хочешь, чтобы твой язык украсил стену Петропавловки — держи рот на замке. Об этом разговоре — ни звука. Никому, — жестко говорил я.

— И забудь, Андрей Иванович, — отрезал я, чувствуя, как внутри разливается холодная уверенность. — Времена, когда меня нужно было «прижимать к груди» Катьки, дабы я не входил в Гнев, закончились. Теперь я сам буду решать, когда мне падать, а когда — подниматься. Работай! Уйди и призови мне служанку. После я позову тебя новые указы писать. Еще раз за кого просить станешь… потом за тебя просить будут.

Когда дверь за ним закрылась, я тяжело выдохнул и прикрыл глаза. «Бывшая супруга». Екатерина. Марта Скавронская. Женщина, которая еще вчера должна была взойти на престол в ходе первого из череды дворцовых переворотов. Ну уж нет. В этом аудите будет только один генеральный директор. И его имя — Петр. Единственный и Великий. Величие только желательно подтвердить. И чтобы ни у кого из историков в будущем не было шансов доказать обратное.

— Ваше величество, — в мои покои вошли сразу трое служанок.

— Остерман! Отчего Авдотью не призвал?

Бывший у входных дверях, Андрей Иванович пробормотал что-то не внятное, про то, что знать не знает, кто такая Авдотья. Ну и что-то еще.

— Все, заходи! Готов я к работе, — сказал я, успев одеться за время отсутствия Остермана. — Катьку из дворца никуда не выпускать!

«Мало ли… вдруг не справлюсь с собой», — мысленно подумал я. — «Пусть тогда успокоит.»

Память реципиента тут же накидала мне немало ярких образов, когда подобное случалось. Да и знания из истории подсказывали практически то же самое. Не врали историки, когда говорили, что Екатерина Алексеевна, та самая жёнушка, которая искренне считает, что я выпил у неё галлоны крови, — она и была способна успокоить меня при любом кризисе.

Катька словно бы убаюкивала меня своим голосом. А её огромная грудь становилась мягкой подушкой, я засыпал. И пробуждался совсем другим человеком — спокойным, уравновешенным, способным принимать взвешенные решения.

Ну а Меньшиков был из тех, кто не боялся моего гнева, кто привык получать по своей мордасе, когда у меня начинался приступ, но который умел хотя бы оградить меня от серьёзнейших преступлений. Ведь в таком состоянии я мог убить…

— Как видишь, я справился, — сказал я, а потом недвусмысленно посмотрел на стоящий неподалёку стол, о который я ударил головой Остермана, носить за которым ему придётся этой же головой работать. — А нынче нам нужно собрать все сведения об империи.

Остерман кивнул с предельно серьезным видом. В этот момент мы были с ним одной крови — два бюрократа, планирующие сложную партию против невидимого противника. Но затем он замялся, его взгляд стал просящим, почти испуганным.

— Говори уже, что хотел, — разрешил я, возвращаясь к кровати. — Ты же не только с вестями плохими, или без просьб? Да и не токмо дабы Ушакова изучать. Чай такое положение думал для себя использовать?

А как же! Император по-любому должен был оценить, что Остерман лишился своих людей. Появится чувство признательности. Ну и можно просить, что хочешь. И подобный подход никак не исключает того, что он действительно скорбел по своим людям.

Боль внизу живота снова начала пульсировать, напоминая, что я всё еще смертен и очень болен. Когда уже это закончится? Жить в постоянном ожидании всплеска боли.

— Ваше величество… — секретарь понизил голос до шепота. — А ведь я, грешным делом, уже хотел посылать за Екатериной Алексеевной. Вы же… вы ведь оставались в гневе, уж простите. Думал, сей час падучая накроет, и вы в беспамятство уйдете. И тогда, сами знаете, только светлейший князь Меньшиков да супруга ваша… простите, бывшая супруга, могли вас в чувства привести. Только они умели голову вашу к груди прижать и бурю унять. Посему и хотел я просить возвернуть Екатерину Алексеевну, кабы успокаивала вас.

Остерман сказал и зажмурился, ожидая нового приступа гнева и бывший готовым прочувствовать новый удар.

Я замер, расправляя одеяло. Вот оно. Главное отличие. Остерман привык, что Петр — это стихия, которой нужны «укротители». А я только что доказал, что укротитель теперь сидит внутри этой стихии сам. Тогда и сильно падает важность и полезность что Меншикова, да и Екатерины вместе с ним.

А из головы у меня не выходили мысли об Александре Даниловиче Меньшикове. Вот сука же он! И эта абсолютно нерациональная привязанность императора к такому проходимцу, с одной стороны, вызывала у меня недоумение, но всё же я находил доводы, почему это было именно так.

В моей прошлой жизни такие «эффективные менеджеры» обычно заканчивали в СИЗО или на Кипре с обнуленными счетами. Почему Петр его терпел? Почему вешал Гагарина за копейки, а Меньшикову прощал миллионы? Ответ был прост и страшен: личная преданность в условиях тотального дефицита кадров. Но я — не Петр. Для меня лояльность без прозрачности — это просто отложенный убыток.

Вот потому, что Александр Данилович был все же эффективным менеджером. Он умел выкрутить любую ситуацию себе на пользу, не забывая все же про Отечество. Был необычайно смел, знал много тайн, поставлял и согласовывал тайные встречи Петра с девицами, балагур… Еще и помогал сдерживаться во время приступа Гнева.

И чтобы мысли эти выкинуть из головы, я перешел к работе, хотя император работает даже спящим. Порой, так и когда мертв.

— Пиши, — скомандовал я, меряя шагами комнату. — Указ губернаторам. Разослать по всем губерниям незамедлительно. Обязать прислать отчеты о состоянии дел в скорейшие сроки. И не просто «все хорошо, государь», а по форме, которую я приложу.

Я начал диктовать пункты, которые в этом веке звучали как пришельцы из будущего: количество дворов, число душ мужского и женского пола, объем собранных податей, недоимки, состояние складов и посевов.

— За недостоверные сведения, — я выделил эти слова голосом, — с каждого губернатора взыщется по всей строгости. Имущество — в казну, самого — на плаху. И припиши: «Сказки» мне не надобны. Мне надобны цифры.

Я понимал, что полноценная ревизия сейчас — задача почти невыполнимая. До Елизаветы с ее переписью еще десятилетия. Но мне нужно было с чего-то начинать. Историки спорили: убыло население при Петре или прибыло? Для правителя это не просто статистика. Это вопрос жизнеспособности предприятия под названием «Российская империя». Если народ бежит или вымирает — значит, бизнес-модель дефектна.

А финансы? Это же был сущий кошмар. Подушная подать собиралась как попало, через пень-колоду. Я, человек, привыкший к годовым отчетам и балансам, чувствовал физическую тошноту от того, что не мог понять: сколько денег у меня, у России в условном сейфе?

Империя жила на ощупь.

— Нам нужен Государственный банк, Андрей Иванович, — произнес я вслух, скорее для себя. — И бумажные деньги. Медь таскать возами — это не экономика, это логистический ад.

Остерман замер, перо зависло над бумагой. Для него «бумажные деньги» звучали как алхимия. Но я уже видел перспективу: создание внутреннего рынка, регулируемое потребление, кредитование мануфактур…

Вся моя натура аудитора вопила от негодования. Хаос! Повсеместный, густой, как питерский туман, хаос. И коррупция — это не просто жадность чиновников, это естественное следствие отсутствия системы учета. В мутной воде воровать сподручнее.

— Система, — прошептал я. — Мне нужна прозрачная система.

Я посмотрел на Остермана. Тот смотрел на меня как на безумца, но писал. Писал быстро, боясь пропустить хоть слово.

— Что сие за зверь такой, государь, система?

— Порядок, как в армии Устав.

А ещё сбор податей, прежде всего подушной, как я уже понял, производится из рук вон плохо. Мне никто не может сказать, пусть я, конечно, и всех поголовно не спрашивал, сколько держава моя имеет прибыли.

Меня же, как человека, который любит цифры, наверное, наряду с теми болезненными ощущениями, которые никак не проходят, но с которыми уже можно мириться, вызывает дрожь и негодование, что составить бюджет Российской империи пока просто невозможно.

Как жить без того, чтобы сводить кредит с дебетом? Как контролировать производство и иметь стратегические планы развития, если не знать, что в финансовой сфере творится в империи?