Денис Старый – Аудит империи (страница 21)

— Или, может, кто-то из вас думает, что на гвардию нет управы? Государь велел передать: кто нынче ослушается, завтра проснется офицером армейского пехотного полка. И никаких гвардейских привилеев. Все уяснили⁈

— Виват Государю Императору! — первым пришел в себя подпоручик Воронцов, вытягиваясь во фрунт.

— Виват! — нестройно, но с явным облегчением грянули остальные офицеры. Раскол был преодолен. Страх перед царским гневом и перспективой потерять гвардейские привилегии оказался сильнее любой жадности.

— Воронцов! — рявкнул Салтыков. — Берешь десяток и отводишь господина Манджарова в Тайную канцелярию. Передашь лично генералу Ушакову. Остальным — строить роты! Время пошло.

Гвардейская машина, скрипнув шестеренками и сбросив с себя пьяный дурман, наконец-то начала работать так, как ей и было предписано — безжалостно и точно.

Глава 11

Петербург.

29 января 1725 года, 18 часов 10 минут

Вопросов было море, и каждый второй — расстрельный, но один, самый шкурный, бил наотмашь, лишая сна и покоя. Мое здоровье. В прошлой жизни я привык, что любая инфекция сдается под натиском курса антибиотиков за пару сотен рублей. Здесь же я был заперт в теле титана, которое гнило изнутри, и медицина восемнадцатого века могла предложить мне разве что молитву да кровопускание. Так себе спасение. Вот только подобные мысли даже мне, императору не стоит говорить вслух.

Оставаться «овощем»? Стать живым памятником самому себе, пока свищи и воспаление дожирают плоть? Нет, такая перспектива меня не прельщала.

В голову лезли идеи, которые любому здешнему лекарю показались бы безумством, а человеку из будущего — жестом отчаяния. Плесень. Обычная зеленая дрянь на корке ржаного хлеба. Я помнил из школьного курса, что пенициллин выжали из грибков, но как соблюсти технологию в условиях заиндевевшего Петербурга 1725 года?

А никак! Синтеза не получится.

«Буду тупо экспериментировать», — решил я. Когда на кону стоит не просто жизнь, а способность быть мужчиной и самодержцем, брезгливость отправляется в топку.

Я отдал распоряжение разыскать самый черствый, заплесневелый хлеб. Слуги косились со страхом, шептались по углам — государь, мол, совсем умом тронулся, скверну жрать велит. А я лихорадочно перебирал в памяти обрывки знаний: малиновые косточки — там салицилаты, природный аспирин; соленые огурцы — молочная кислота, пробиотики… Слабая замена современным людям из XXI века препаратам, но это было лучше, чем ничего.

А еще капуста вытягивает гной… Буду пробовать все средства, ну и организм свой наполнять витаминами, а так же питаться нужно продуктами для повышения гемоглобина.

К полудню следующего дня, едва отогнав от себя секретарей с ворохом «государственных нужд», я занялся самолечением. Зрелище было то еще: император Всероссийский, запершись в опочивальне, сосредоточенно мазал пахучими составами свои самые интимные места. Туда, где багровел след от прокола и торчал самодельный катетер, я не подпускал никого. Боль была тупой, изматывающей, она сидела где-то в глубине таза, напоминая о себе при каждом вдохе.

Резкий, бесцеремонный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Застали врасплох на самом пикантном моменте.

— Чтобы пусто вам было, черти, — выругался я.

Но не сразу дозволил войти. Закончил самые сложные запланированные процедуры, только потом позволил войти, не особо заботясь, как выглядел и что «проветривал», ну или «выгуливал» некоторые царственные места моего тела.

На пороге возник Андрей Иванович Остерман. Мой вроде бы как верный, но уж что без сомнений, что он приторно-вежливый секретарь. Часто сосредоточенный и безэмоциональный, на этот раз он выглядел так, будто за ним гнались все черти ада.

— Что тебе⁈ — рявкнул я, успевая прикрыться пологом. Злость закипела мгновенно — интимность момента была грубо растоптана.

Остерман даже не поклонился. Лицо его было серым, губы дрожали.

— Да… Петр Толстой сбежал, — выпалил он, забыв про все свои дипломатические экивоки.

Мир вокруг меня на мгновение замер.

— Ты же… уда гангренная… — слова давались с трудом. — Твои люди… его охраняли! Ты отвечал за него!

Я начал подниматься с кровати, судорожно натягивая порты. Но стоило мне встать на ноги, как реальность поплыла. Перед глазами нахлынула багровая пелена, звуки города за окном превратились в монотонный гул. В челюсти появился странный зуд, зубы начали выбивать дробь, а руки… руки налились такой тяжестью, словно в вены залили расплавленный свинец.

Я кожей почувствовал: это оно. Не просто гнев, а та самая легендарная «падучая» или приступ ярости Петра, о котором писали историки. Неведомая, древняя сила вскипела в этом огромном теле, вытесняя мой разум. Я еще понимал, что происходит, но уже не владел собой. Мои мышцы жили своей жизнью, подчиняясь инстинкту разрушения.

— Бам!

Удар вышел страшным. Огромный кулак Петра — не мой, его — привыкший гнуть подковы и рубить мачты, врезался в лицо Остермана. Дипломата снесло, как пушинку. Он пролетел через пол-комнаты, выбивая паркетную крошку, проскользил задом о паркет, и с глухим стуком вписался головой в ножку массивного стола.

Я рухнул на край кровати. Легкие горели.

— Вдох… выдох… — командовал я себе, пытаясь нащупать остатки сознания.

Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица в клетке. Икроножную мышцу на левой ноге скрутило судорогой так, что я едва не взвыл. Боль внизу живота, потревоженная резким движением, вспыхнула с новой силой.

— Андрей Иванович… — просипел я сквозь стиснутые зубы, глядя на распластанное тело секретаря. — Подай… с того стола… лекарство.

Остерман, пошатываясь и прижимая руку к разбитому лицу, начал медленно подниматься. В его глазах не было обиды — только первобытный ужас перед зверем, который только что едва его не убил.

Я схватил склянку с валерианой и пустырником, которую приготовил заранее, и жадно присосался к горлышку. Горькая, противная жидкость обожгла горло.

Самоубеждение это было или реальное действие трав, но туман начал рассеиваться. Судорога отпустила ногу, оставив лишь ноющую боль. Я сидел, согбенный, тяжело дыша, и понимал: мне досталась не просто корона и больное тело оборотня. Может вот от таких людей и пошли суеверия про оборотней?

Мне достался демон, который сидит внутри этого великана, и усмирять его придется каждый божий день. Иначе я разрушу эту империю раньше, чем успею её спасти.

Я медленно опустил пустую склянку на стол. Гул в ушах стих, оставив после себя лишь звонкую, ледяную пустоту. Победа. Маленькая, незаметная для истории, но грандиозная для меня — я не просто подавил приступ, я удержал штурвал своего разума, когда его едва не сорвало штормом чужой, мертвой ярости. Почти… Ухо Остермана быстро наливалось даже не краснотой, а синевой, становилось огромным. Чебурашка… Чебурмен.

— Как так получилось, что та тварь сбежала? — спросил я. Мой голос прозвучал на удивление ровно.

Никакого рыка, никакой пены у рта. Обычный деловой тон человека, который обнаружил недостачу при инвентаризации.

Остерман, прижимая платок к уху, выпрямился. Его глаза, обычно скользкие и расчетливые, сейчас горели непривычным, почти человеческим огнем.

— Государь, ваше императорское величество… — он запнулся, оценивая мой тон. — Прибыли неизвестные к дому Толстого. Люди со стороны. Похожи то ли на наемных бойцов, то ли на лесных бандитов, а иные — вылитые малоросские гайдуки. Действовали слаженно, как по часам лучших голландских мастеров. Троих моих людей убили на месте. Опытных людей, государь. Тех, кто со мной огонь и воду прошел.

Я внимательно смотрел на него. Андрей Иванович не просто докладывал о провале — он скорбел. Но как опытный аудитор, я видел за этой скорбью не столько верность павшим, сколько страх перед потерей ресурсов. В его мире люди были инструментами. Потерять трех «универсальных исполнителей» в условиях назревающего переворота — это как потерять три ферзя в шахматной партии, где на доске остались одни пешки. Хотя… разве в будущем люди не инструменты, не ресурсы? Время течет, технологии меняются. Люди и отношение к ним — нет.

«Предательство», — мелькнула холодная мысль. В моем прошлом бизнесе такие «случайные» налеты на закрытые объекты всегда имели одну причину: инсайд. О месте, где держали Толстого, знал крайне узкий круг. Если туда пришли «гайдуки», значит, им нарисовали карту и выдали расписание смен караула.

— Остались ли у тебя еще люди, Андрей Иванович? — спросил я, и в моем голосе проскользнула почти жизнерадостная нотка.

Остерман вздрогнул. Его поразила не суть вопроса, а моя реакция. Император только что едва не размозжил ему голову, а теперь вел себя так, будто мы обсуждаем закупку пеньки.

— Дозвольте, ваше величество, провести следствие, кто мог сие сделать, — решительно проговорил он, и в его голосе лязгнула сталь.

Я не спешил с ответом. Более всего, из узкого списка посвященных в дело об аресте Толстого, попадает под подозрение Андрей Иванович Ушаков. Он уже назначен начальником Тайной канцелярии. Человек-тень. Тот, кто знает всё о каждом, но о ком не знает никто. Ну так все это представляется.

В моей практике кризис-менеджмента кадровый вопрос всегда был самым болезненным. Математика — жестокая сука, она не знает морали. Если твой финансовый директор — законченный мерзавец, который крадет скрепки и спит с секретаршами, но при этом филигранно выводит компанию из-под налоговой проверки и знает, где зарыты все «собаки» конкурентов — ты его не уволишь. По крайней мере, пока не вырастишь замену.