Денис Старый – Аудит империи (страница 24)

Я невольно прищурился. В его словах была солдатская удаль, но внешность врала безбожно. Глаза Матюшкина покраснели, веки отяжелели, а в самом взгляде читалась такая усталость, словно он самолично, без передышки, всю ночь разгружал баржи с цементом где-нибудь на невской набережной. И хоть мой нынешний начальник стражи и пытался казаться лихим, готовым на немедленные свершения, выглядел он неправильно.

В моем понимании, «неправильно» — это когда охрана на пределе. Уставший боец — это брешь в броне. И уж тем более в деле охраны Первого лица.

Теряется бдительность, притупляется реакция, исчезает та самая усидчивость, которая отличает живого стража от декорации. Так что мой вопрос об отдыхе не был блажью или внезапным приступом человеколюбия. Хотя, признаться, к этому суровому генералу я начинал испытывать нечто, похожее на благодарность. И даже, как ни странно в этом змеином логове, — доверие.

— Кого заместо себя поставишь? — Я слегка смягчил тон, но добавил в него безапелляционности. — Ибо тебе я приказываю: ступай и выспись. Усталый офицер не может добро службу служить.

Матюшкин на мгновение замер, переваривая приказ.

— Воля ваша, ваше величество, не смею сумневаться в верности любого вашего слова. А у меня есть полное доверие к майору Петру Салтыкову, — наконец произнес он.

— Добро. Вот пусть он мне и привезёт Меньшикова, — бросил я, наблюдая за его реакцией.

— Будет сделано, ваше величество. — Генерал замялся лишь на секунду, а затем, выдержав паузу, добавил: — Осмелюсь вопросить у вас: бумаги на то будут? Злодей Меньшиков ныне в ведомстве Тайной канцелярии, без письменного слова могут возникнуть… затруднения. Ни мне, ни кому иному, его не отдадут.

А он молодец. Растет в моих глазах. Мне нравилось, что он, выказывая полное почтение, должное императору, не превращался в бездумного истукана. Он буквально поедал меня глазами, ловил каждое движение, но в этом взоре не было того безумного блеска, что свойственен фанатикам или маньякам. С последними мне, слава Богу, в этой жизни общаться ещё не доводилось, а вот людей, отравленных разными идеологическими и религиозными фанатизмами, я повидал немало.

С другой же стороны, его прямота подкупала. Иной на его месте мог бы броситься исполнять, а потом биться головой о каменную стену бюрократии, ведь одно моё поручение прямо противоречило другому: я ведь сам приказал никого не пускать к светлейшему князю и до моего особого распоряжения никаких действий с ним не предпринимать.

Я медленно подошёл к массивному письменному столу и тяжело вздохнул. Сейчас должен был произойти еще один «момент истины». Такой небольшой, но все же способный у мыслящего человека вызвать обоснованные сомнения, кто я такой. Пусть даже при этом внешне нисколько не изменился.

Мало кто задумывается, насколько мозг контролирует почерк, формируя каждую закорючку. Моё сознание — это сознание человека из другого века, и оно диктовало руке совсем иные линии. Пришлось совершить над собой почти физическое усилие, провернуть в голове невидимый переключатель, чтобы из аккуратного, почти каллиграфического почерка, которым я гордился в прошлой жизни, перейти на эти пресловутые «царские каракули». Как же коряво писал Петр!

Для себя я решил: буду выправлять почерк постепенно. Резко менять манеру письма нельзя — заподозрят неладное. Но и писать, как курица лапой, мне было физически неприятно. На всякий случай я сознательно допустил в тексте несколько орфографических ошибок. По историческим хроникам я помнил: император никогда не блистал безупречной грамотностью.

Когда я вывел последнюю букву, на бумагу упали сразу две жирные кляксы. Я раздраженно скривился. Пусть кто-нибудь попробует совершить этот прыжок во времени и технологиях: от совершенных шариковых ручек с мягким скольжением — к неподатливому гусиному перу.

Хотя наиболее важные бумаги в будущем я подписывал ручкой-пером, но особенной. Она была золотая — дорогой подарок от фирмы, которую я в свое время вытащил даже не из ямы, а из бездонного финансового ущелья. Я не сделал их миллиардерами, но помог удержаться на плаву и свести концы с концами. Теперь эта ручка казалась артефактом из другой галактики. Желанным таким артефактом. В этом направлении нужно бы чуть подвинуть прогресс.

Я отложил перо и подошёл к столику, где стояла еда. Глупышка Авдотья, видимо, так и не уяснила, что я теперь на строгой диете. Впрочем, я и сам еще не составил ей список того, что мне можно, а чего категорически нельзя. Пока я жил на одном бульоне, только-только перешёл к овсяной каше.

Сегодня подмывало попробовать варёной телятины. А самым разумным сейчас будет гречневая каша с говяжьей печенью. Я чувствовал эту характерную слабость — гемоглобин у меня сейчас явно на дне, как и многие другие показатели. А вот то, что не должно быть высоким, наоборот, наверняка стремится ввысь. Нужно восстанавливать этот изношенный организм, и начинать придется с самого фундамента. Ну и витамины, весь набор продуктов, который я определил себе.

И… кстати, капуста, действительно вытягивала гной. В чем я убедился, когда зашел за ширму и стал менять повязку. До того лишь бросив взгляд на странно ведущую себя Авдотью. Впрочем, чего это странно? Что я вообще могу знать о ней и ее поведении.

Но как же мучительно и тошно ощущать себя немощным, больным стариком в молодом теле, когда еще совсем недавно — там, в другой жизни — ты был воплощением силы. Я помнил каждый свой мускул, помнил то ощущение абсолютного контроля над телом, атлетическую выносливость и энергию, бьющую через край. А теперь? Теперь каждый шаг — победа, каждый вдох — усилие. Удастся ли мне хоть когда-нибудь в этом времени, в этом воплощении, вернуть хотя бы бледную тень той былой формы?

Я перевел взгляд на серебряные блюда, и волна тошноты подкатила к горлу. Холестериновое безумие. — Запоминай, — голос мой прозвучал сухо и резко, — чтобы дважды не повторять. С этого дня мне нельзя жареный хлеб, селёдку и жареное сало. Никакого жира, Авдотья. Забудь.

Я с ужасом смотрел на лоснящиеся куски шпика, плавающие в собственном соку. Для этого организма такая еда была не трапезой, а медленным ядом. Авдотья вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она суетливо, почти лихорадочно принялась хватать тарелки, позвякивая серебром. В её движениях сквозила странная, пугающая поспешность, которая вновь кольнула меня недоумением. При первой нашей встрече эта женщина вела себя иначе — была спокойнее, увереннее. Сейчас же в ней читался скрытый, загнанный внутрь страх.

Она скрылась за дверью, а я, чувствуя, как наваливается свинцовая тяжесть, прилёг на кровать. Самочувствие было паршивым: я бодрствовал слишком долго, выжимая из этого слабого тела последние крохи ресурса. Мозг работал на износ, и отдых был не прихотью, а вопросом выживания.

Разбудил меня негромкий, но отчетливый стук. Дежурный офицер, вошедший в комнату, замер у порога и коротким, рубленым докладом сообщил:

— По воле вашего императорского величества доставили, — сказал он, но замялся, когда стоило сказать, кого именно.

Смутьяна? Вора и злодея? Так может я помиловать решил, соскучился по своей тени. И это, судя по всему, в разумении двора, самое напрашивающееся мое решение. И вот что… Они не так чтобы далеки от истины.

Через десять минут я уже стоял посреди комнаты, вглядываясь в лицо человека, который когда-то держал в руках судьбу империи. Александр Данилович Меншиков стоял передо мной, опустив взгляд на вощеный паркет. Сцена напоминала застывший кадр из исторической драмы: тяжелое молчание, наполненное несказанными словами и ароматом надвигающейся грозы.

— За что, мин херц? — Голос Меншикова был надтреснут, лишен былой звонкости. Это был голос побитого, загнанного в угол зверя. — Как так-то? Сколь соли разом, на шведа разом…

Он выглядел жалко. Его не просто «помяли» при задержании — поработали с ним основательно. Лицо превратилось в багровую маску, нос был явно искривлен после сильного удара, на камзоле не хватало пуговиц. Но более всего я видел обиду. Ту детскую, когда ребенок попал под горячую руку родителя и отхватил ни за что.

Но тут-то было за что, как ни крути. Даже вот за такой бунт и то, что Алексашка проигнорировал мое завещание, которое, как оказалось, было.

Я молча взял со стола полотенце и медленно направился к Меншикову. Гвардейцы, стоявшие за спиной светлейшего князя, с приставкой «бывшего», мгновенно подобрались, их руки непроизвольно легли на эфесы шпаг.

Меншиков был со связанными руками, он казался безопасным, но от такого человека всегда можно было ждать прыжка — он мог вцепиться в горло зубами, ударить головой. Или даже толкнуть меня, чего могло бы хватить и для непоправимого.

Но я не чувствовал угрозы. Короткий сон вернул мне крупицу бодрости, и я знал: если этот коротышка — а по сравнению с моим нынешним ростом он был именно таким — дернется, я влеплю ему так, что он надолго останется изучать узоры на паркете.

Я подошел вплотную. Приложил полотенце к его окровавленному подбородку, а правой рукой резко, коротким и точным движением, перехватил его сломанный нос. Передо мной был величайший расхититель казны, авантюрист мирового масштаба, но вместе с тем — невероятно смелый воин и, что самое досадное, гениальный управленец.