Денис Смирнов – Чуть дальше, чем завтра 2 (страница 15)
Он начался с точки на кафеле.
Маленькой, чёрной, неподвижной точки возле ножки кухонного стола.
Лена заметила её утром, когда ставила чайник. Сначала решила: крошка. Потом — муравей. Потом наклонилась и увидела, что точка не лежит на плитке.
Она как будто была глубже плитки.
Как дырочка в самой картинке мира.
— Артём, — позвала она. — Иди сюда.
Муж вышел из комнаты с телефоном в руке. Он уже три дня почти не выпускал его. После французского инцидента все жили в телефонах, как в подвалах.
— Что?
— Посмотри.
Артём присел.
Точка была размером с маковое зерно. Вокруг неё кафель слегка серел, будто кто-то поднёс к нему сигарету, но жара не было. Чайник рядом щёлкнул, включаясь. Вода загудела.
— Грязь, — сказал Артём.
— Вытри.
Он взял салфетку и провёл по плитке.
Салфетка исчезла.
Не сгорела. Не порвалась. Не прилипла.
Просто её угол вошёл в точку — и перестал существовать.
Артём отдёрнул руку.
Они оба молчали.
На телефоне продолжал идти выпуск новостей. Женский голос, спокойный до неприличия, говорил:
— Правительство Франции по-прежнему отрицает неконтролируемое распространение микросингулярных объектов за пределами Европейского кластера
Лена медленно повернула голову к экрану.
— Это не у нас, — сказала она.
Артём смотрел на точку.
— Теперь у нас.
Устройство называлось планковский резонатор “Марианна”.
Не коллайдер. Коллайдеры к тому времени считались грубой технологией прошлого века: разгонять частицы, сталкивать, смотреть, что вылетит. Французы сделали тоньше.
Они не сталкивали материю.
Они настраивали вакуум.
В пресс-релизах писали: «контролируемые квантовые каверны», «энергия из микрогравитационных градиентов», «чистый источник для постуглеродной цивилизации».
В народе это быстро назвали проще:
дырочная электростанция.
На испытательном комплексе под Лионом учёные научились создавать крошечные чёрные точки — микросингулярности, которые жили доли секунды и исчезали, отдавая энергию. По расчётам, они должны были испаряться быстрее, чем успевали стать проблемой.
Расчёты были хорошие.
Настолько хорошие, что им поверили политики.
А политика всегда любит физику, пока та помещается в презентацию.
Первый промышленный запуск показали в прямом эфире. Президент Франции сказал, что человечество впервые за долгое время получило огонь без дыма.
Через семь минут трансляция оборвалась.
Через девять минут из комплекса перестали отвечать.
Через двенадцать минут в небе над Лионом появилась чёрная пыль.
Сначала решили — сажа.
Но сажа не ест вертолёты.
Через два дня микросингулярности нашли в Германии.
Потом в Швейцарии.
Потом в Польше.
Они были маленькими, почти невидимыми. Размером с точку в конце предложения. Они появлялись на металле, воде, коже, бетоне, стекле. Одни сразу гасли. Другие жили. Третьи делились.
Делились — это слово больше всего не нравилось физикам.
Чёрные дыры не должны были делиться.
— Это не чёрные дыры в классическом смысле, — объяснял седой академик на федеральном канале. — Вероятно, мы имеем дело с дефектами вакуумной метрики, которые имитируют гравитационное поведение и способны к каскадной стабилизации.
Ведущий кивнул.
— То есть они опасны?
Академик посмотрел в камеру.
— Они голодны.
После этого интервью академика больше не показывали.
Россия готовилась к беде привычно: сначала не верила, потом запрещала обсуждать, потом создала штаб.
Штаб назывался красиво — Национальный контур антигравитационной безопасности.
Лена работала диспетчером в районной теплосети города Кирова. Не герой. Не учёный. Не военный. Просто человек, который знал, где у города старые трубы, где давление падает зимой, где начальник ворует на задвижках, а где бабка с третьего подъезда снова открутила термодатчик, потому что «так теплее».
В 2036 году это оказалось важнее, чем дипломы.
Микроточки любили инфраструктуру.
Кабели.
Трубы.
Мосты.
Рельсы.
Они появлялись там, где мир был напряжён: током, давлением, массой, страхом. Особенно страхом — так казалось людям, хотя физики это отрицали.
Первый случай в Кирове случился на подстанции.