Денис Смирнов – Чуть дальше, чем завтра 2 (страница 10)

— Нет.

— Почему?

Нина хотела сказать гордо. Хотела сказать глупо. Хотела сказать: потому что я мать. Потому что ты не обязана. Потому что мир и так уже везде поставил кассу.

Сказала проще:

— Не хочу, чтобы любовь списывалась ежемесячно.

Дочь отвернулась.

Потом тихо сказала:

— Тогда я посижу тут. Бесплатно.

Они сидели на кухне.

Молчали.

Реклама мигала, предлагала чай, терапию, юридическую поддержку, новую карьеру, спокойствие, сон, молодость, зрение, жизнь.

Но каждые три секунды мир возвращался.

Ненадолго.

Как человек после тяжёлой болезни.

Нина смотрела на дочь между баннерами и думала, что свобода, наверное, начинается не там, где ничего не закрыто.

А там, где ты успеваешь понять, что именно у тебя отнимают.

Жирное пламя

К 2300 году люди снова научились молиться огню.

Не красиво, как в древности, не у костра, не с песнями. Молились тихо, стоя в очереди у топливной станции, держа в руках жестяные канистры и талоны с водяными знаками. На талонах был герб неизвестной страны: шестерня, колос и глаз, который смотрел не на народ, а сквозь него.

Страну давно перестали называть по имени. Имя осталось на старых картах, в школах и на табличках у посольств, где теперь жили крысы. В разговоре говорили проще: Зона.

— В Зоне опять урезали норму.

— Из Зоны пришёл пустой состав.

— В Зоне люди горят плохо, зато долго.

Последнюю фразу говорили шёпотом.

Не потому что стыдились.

Потому что могли услышать.

После дефекта топлива всё покатилось быстро.

Сначала умерли дальние поезда. Потом самолёты стали музейными птицами. Потом остановились южные насосы, северные заводы, зерновые лифты, военные караваны. Старое топливо сворачивалось в баках чёрной слизью. Новое не держало пламя. Учёные назвали это углеродной усталостью: мир словно перестал хотеть гореть.

Газеты писали, что это временно.

Министры писали, что под контролем.

Потом газеты перестали выходить, а министры пересели на бронепоезда.

Города сжались вокруг котельных. Власть перешла к тем, у кого был пар, дизель и право на распределение тепла. Преступность расцвела не как цветок, а как плесень: в подвалах, в депо, в больницах, в ночных очередях.

Самым дорогим товаром стало не золото.

Не оружие.

Не хлеб.

Самым дорогим товаром стал живой запас.

Так называли людей, из которых можно было получить жизнь.

Марта весила сто двадцать семь килограммов.

Она знала это точно, потому что в Зоне вес стал опасной информацией. Его скрывали, как раньше скрывали любовников, долги или политические разговоры.

В документах вес не указывали.

На рынках не взвешивались.

В банях раздевались по очереди.

Толстых людей перестали оскорблять на улицах. Это было первым признаком настоящей беды. Когда общество вдруг становится вежливым к тем, кого вчера презирало, значит, оно уже прикинуло цену за килограмм.

Марта работала портнихой в районе Старых Цистерн. Шила ватники, чинила рукавицы, подгоняла шинели под людей, которых кормили лучше других. В её мастерской было тепло: не от батарей, а от трёх женщин, двух ламп и печки на прессованных косточках.

На двери висела табличка:

РЕМОНТ ОДЕЖДЫ. КРЕДИТ НЕ ЧИНИМ.

Эту фразу придумала её мать.

Мать умерла в первую зиму дефекта, когда ещё верили, что к весне привезут настоящее топливо.

Марта верила меньше.

Она вообще мало верила. Вера, как сахар, закончилась у неё раньше, чем у соседей.

В тот вечер она зашивала разрез на детском пальто, когда в мастерскую вошёл мужчина в сером кожаном плаще. Плащ был сухой, хотя на улице шёл масляный снег. Значит, приехал на машине.

В 2300 году сухой плащ был почти удостоверением власти.

— Вы Марта Ильинична? — спросил он.

— А если нет?

— Тогда вы очень похожи на женщину, которую мы ищем.

Он улыбнулся. Зубы у него были слишком белые для Зоны.

Марта не поднялась.

— Пуговицы пришиваю, людей не ищу.

Мужчина оглядел мастерскую: печка, рулоны ткани, старый манекен без головы, фотографии на стене. На одной — Марта в детстве, худенькая, смешная, с двумя косами. На другой — её муж Павел, железнодорожный механик, исчезнувший три года назад вместе с составом номер 18.

— У вас хорошие руки, — сказал мужчина.

— Они заняты.

— Руки могут быть заняты другой работой. Государственной.

— Государство пусть сначала свои руки помоет.

Женщины за соседними столами замерли.

Мужчина всё ещё улыбался.