Денис Ратманов – Вперед в прошлое 16 (страница 13)

— Если есть проблемы, обращайтесь, обсудим.

Сделалось неудобно. Может, догнать ее и внушить, что она поступила некрасиво? Попова извинилась — она извинение приняла, значит, война закончена. То, как она поступила с Наткой — все равно что ударить в спину или вероломно нарушить мирное соглашение.

Если попробовать внушить… Еленочка довольно сильная и волевая, на нее может не подействовать, и она на меня окрысится. А донести по-человечески вряд ли получится. Или все-таки получится? Что она мне сделает? Загнобит? Пусть попробует, я могу показать, что знаю биологию получше нее.

Нет, не получится донести. В двадцать пять лет пора научиться понимать, где белое, а где черное, и если этого понимания нет, то значит, просто человек такой.

В общем, вне зависимости от того, как она себя поведет, мне нужно, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна. Не просто нужно — жизненно необходимо. Решу с директором, потом поговорю при случае с Еленочкой.

— Ну, что такое? Говорить будете? — спросил директор.

Баранова подождала, пока за Еленочкой закроется дверь, и ответила:

— Мы хотим, чтобы нашей классной стала Илона Анатольевна, а не Елена Ивановна.

Глаза дрэка полезли на лоб. Наверное, он думал, что молодая Еленочка нам ближе. И вот оказывается, что мы почему-то хотим возрастную англичанку.

— Если это важно, наши родители напишут соответствующее заявление, — проговорил Илья.

И тут директор нас удивил:

— Кажется, я догадался, почему так. Из-за Поповой?

Все требовательно уставились на него. Директор раздул ноздри и сказал примирительным тоном:

— По этому поводу Елене Ивановне я уже все высказал, и не только я. Но ваша Попова действительно не подготовилась! Так что ситуация спорная.

— Очевидная, но трудно доказуемая, — уточнил я. — Мы ничего не имеем против Елены Ивановны, она просто, видимо, имеет недостаточно опыта, но доверять такому человеку мы не сможем, в отличие от Илоны Анатольевны, которая каждому, как вторая мать.

Все закивали. Директор раздул ноздри, потер подбородок, кивнул своим мыслям.

— Хорошо. Подумаю, что можно сделать.

— Нам бы хотелось решить ситуацию бесконфликтно, — улыбнулся я.

Он кивнул.

— Можете идти. И… спасибо за доверие!

Он исчез у себя в кабинете, а мы некоторое время стояли возле стенда, откуда убрали расписание. По коридору незнакомые грузчики таскали парты, кровати, матрасы, доносились грохот и ругань.

— Думаешь, получится? — спросила Гаечка почему-то шепотом.

— С большой вероятностью да. Видите, он в курсе и наверняка уже устраивал Еленочке раздолбеж. А раз так, у него появилась причина передать нас другому учителю. Так что правильно мы сделали, что пришли.

— Ну слава богу! — воскликнула Заячковская. — Все, можно домой?

— Можно, — кивнул я — она и Заславский удалились, остальные стояли, ждали чего-то.

Мы так привыкли все время проводить вместе, что ребята не торопились расходиться. Я был этому рад, потому что предстоял неприятнейший разговор с Любкой, от которого хотелось спрятаться в туалете, вылезти через окно, да хоть спрыгнуть со второго этажа, лишь бы избежать его.

Помнится, познакомился я-взрослый на море с девушкой, очень она мне понравилась. Это был 2007 год, уже все пользовались интернетом и мобилками. Разъехавшись, мы с ней обменялись контактами, чуть ли не жениться собрались, он-я аж воспылал страстью, а дама просто исчезла и везде его заблокировала. Его мысли сохранились в памяти: «Неужели нельзя по-человечески поговорить? Неужели это так сложно?»

Теперь понимаю: да, сложно, если ты хоть немного способен сопереживать. Представляю, как адски трудно было бы Наташке с ее эмпатией.

— Пойдем на море, — предложил Кабанов.

— У меня ноги, мне домой, — вздохнула Лихолетова.

— Увы, у меня гости, — сказал я, имея в виду деда. — Напоминаю, сегодня тренировку ведет дед…

— Ура! — захлопала в ладоши Гаечка.

— В среду он уезжает вместе с Наташей, так что я обязан быть с ним. А вы идите, конечно, я наверстаю, у нас все лето впереди.

И все равно народ не расходился. Я посмотрел на Желткову, она аж затрепетала, и сказал:

— Вы идите, у меня тут еще дельце есть.

Развернувшись, я зашагал в туалет, втайне надеясь, что Желткова уйдет вместе со всеми.

Подождав немного, я покинул убежище и обнаружил Любку возле стенда. Она ждала меня, чтобы объясниться. Подалась навстречу, чуть улыбнувшись.

Мимо пробежали грузчики с разобранными панцирными кроватями, я кивнул на выход, и Люба послушно пошла за мной. Двор кишел московской мелкотой, и мы направились дальше, чтобы никто не мешал. Только на аллее, ведущей из школы, я остановился.

До чего же неприятно! Желткова — чужой, чуждый мне человек, и все равно безумно не хотелось делать ей больно.

— Люба, извини, на выпускном не хотел портить тебе настроение… Но у меня уже есть девушка.

Любка не это рассчитывала услышать. Как неизлечимо больной в стадии отрицания, меняя врачей, каждый раз не готов слышать правду. Желткова широко распахнула глаза, открыла рот, губы ее задрожали.

— Но… Паш… а дружить? А… я… я хочу в вашу компанию. Я не буду мешать!

Я положил руки ей на плечи, заглянул в глаза:

— Люба! Не стоит. Давать тебе надежду нечестно. Постарайся меня забыть и живи своей жизнью.

Да, это было внушение. Каково же было мое удивление, когда ее глаза полыхнули ненавистью, она вскинулась, замахнулась для пощечины, но я перехватил ее руку и повторил с нажимом:

— Ты меня не любишь. Тебе это кажется.

— Не кажется! — заорала она. — Скотина! Ненавижу! Чтоб ты сдох!

Во те на! В прошлый раз внушение как по маслу пошло, а теперь ничего не получилось. Может, потому что это чувство — именно то, что дает ей силу? Отними самое дорогое — разрушь фундамент, и дом рухнет.

— Извини, — сказал я и зашагал прочь, успев заметить, как Любка, закрыв лицо руками, села на корточки.

Да твою ж налево! Еще не хватало, чтобы и она топиться пошла. Потому я вернулся, сел на корточки рядом и снова внушил:

— Не смей делать глупости! Ты классная. Красивая, трудолюбивая, верная. Твоя жизнь ценна. Запомнила?

Любка ничего не ответила, так и сидела скорбным изваянием. Это, блин, шантаж! Или у нее и правда нет сил сопротивляться горю?

Хоть и шантаж, но нельзя бросать ее в таком состоянии, потому я поднял ее, обнял за плечи и повел для начала — со школьного двора, лихорадочно перебирая варианты, куда бы ее пристроить, одной ей точно оставаться нельзя. К Гаечке? Сашка ее терпеть не может. К тому же все на море ушли.

Все, кроме Лихолетовой, у которой какие-то дела дома. Надеюсь, родителей нет. Раиса к Любке относится нормально, она бесхитростная и понятная, не должна отказать.

Потому я повел Желткову к Лихолетовой. Любка ничего не спрашивала, никак не реагировала, просто шла, куда ведут, как на заклание.

— Раиса! — позвал я из-за забора. — Рая!

Откликнулась Лихолетова сразу же, видимо, в огороде работала. Показалась ее повязанная косынкой голова.

— Ой! Пашка, Люба, а чего вы это?

— Любе плохо, — сказал я. — Не присмотришь за ней?

Любка вцепилась в меня, сомкнула пальцы, будто тиски. Чувствую, просто так от нее не отделаюсь. Хорошо, она не знает, где я сейчас живу, а то устроила бы под окнами наблюдательный пункт.

Пока Рая к нам шла, я размыкал Любкины пальцы. Получилось.

Лихолетова приложила руку ко лбу Желтковой и спросила обеспокоенно:

— Как плохо? Перегрелась?

— Отстань, нормально, — попыталась было вырваться Любка, бросила на меня полный ненависти взгляд.

Н-да, та моя несостоявшаяся пассия знала, что добро наказуемо и поступать по-человечески — порой себе дороже.