Денис Ратманов – Смейся! (страница 40)

Вот приедет иностранец в Россию, и что он увидит? Бомжей, усатого мужика с «Полароидом», предлагающим сделать фото на память за пять долларов? Развалы со старьем? Сувенирные разнокалиберные лавки? Цыган в пестрых нарядах…

Господи, только их не хватало! Наташа боялась цыган, верила, что они могут голову заморочить и вытащить деньги, потому попятилась.

А сзади сидел нищий, продавал какую-то мазню…

— Осторожнее, — буркнул заросший седой мужчина до боли знакомым голосом.

Наташу словно молнией поразило. Сердце затарабанило. Она медленно обернулась, всматриваясь в его небритое оплывшее лицо, наполовину закрытое кольцами седых волос.

Господи… Андрей! Или нет, просто похож? Мало ли похожих людей. Уже раз обозналась в метро. Или не обозналась? Однако в горле полыхал пожар, сердце тарабанило, как пулемет.

Нет, это не он. Этот старый совсем и худой, просто похож голос. Зыркнув на Наташу, бомж сгреб свою мазню, забрал шапку с деньгами и поспешил удалиться. Ее окатило таким жгучим стыдом и сожалением, что сомнения отпали разом. Мир будто сняли с паузы, и Наташа рванула следом.

— Андрюша! Подожди, пожалуйста!

Сколько раз она представляла эту встречу! Он был с возрастной женщиной. Тогда Наташа просто пройдет мимо, давясь слезами, а он сделает вид, что не заметил ее.

Или он будет один, с кольцом на пальце. Тогда Наташа влепит ему пощечину и расскажет, в какую бездну она рухнула, когда оказалась одна с ребенком. Как рыдала в больнице, привязанная к кровати, потеряв ребенка. Как узнала о дефекте матки, который не позволяет выносить и родить. Как выплеснет то, что пережила из-за него, потому что несправедливо нести этот груз одной!

— Стой! — крикнула она вослед убегающему бомжу… точнее, ее Андрею. Нет, уже не ее Андрею, и рванула следом — сама не понимая зачем.

Наверное, чтобы поставить точку в этой истории.

Глава 24

Гештальт закрыт

— Андрей! Стой, стой, твою мать! — кричала Наташа, торопливо шагая за бывшим.

Растерянность сменялась решимостью, а под ней закипала злость. Пузырилась раскаленной лавой, выплевывая кипящие слова, которые попади куда следует — прожгут насквозь, только надо догнать этого гада. Слишком долго Наташа носила боль в себе. Сперва она ее сжигала, потом затаилась и разрушала медленно.

— Так не делается, Андрей!

Наташу хлестало его страхом и чувством вины, но она не останавливалась. Но стоило увеличить скорость — Андрей тоже ускорялся, словно спиной чувствовал, что происходит позади.

— Девушка, отстаньте от меня! — Он обернулся и возмущенно воскликнул, да так убедительно, что, если бы не эмпатия, Наташа решила бы, что ошиблась, перед ней не Андрей, но обмануть ее теперь очень сложно.

Странная пара: ухоженная хорошо одетая девушка и улепетывающий от нее бомж, прижавший к груди бумаги и что-то еще, привлекали внимание. Люди оборачивались им вослед, провожали взглядами, но Наташе было плевать.

Андрей постоянно оглядывался и умело рвал дистанцию. Он похудел вдвое и научился быстро бегать. Ну а что еще остается бродячим на чужой территории?

Навстречу по Красной площади шли два мощных бритоголовых парня и решили помочь девушке, гнавшейся за бомжом, который точно у нее что-то украл. Ну а иначе зачем ей гнаться за оборванцем? Потому один парень чуть сместился вбок. Бомж упал на спину, всплеснув руками. Бумажки, а точнее, альбомные листы с шаржами, запорхали вокруг него, ветер понес их по асфальту — Андрей и сейчас предпочитал работать, а не побираться. Да, не очень эффективно, как мог, но…

Мало кто заметил короткий тычок в грудь.

Растерянная Наташа остановилась над Андреем. Парень похлопал ее по спине и потопал дальше. Не зная, что делать, Наташа побежала ловить шаржи, стараясь подавить наворачивающиеся слезы. Еще как хлынут — и что делать? Будут не просто потоки — Ниагарский водопад.

Когда она поймала последний уносимый ветром лист, Андрей все еще корчился на асфальте, люди презрительно косились, обтекали его. Никто не остановился узнать, не плохо ли человеку.

Такова участь всех бездомных: каждый может пнуть, плюнуть в спину, никто не поднимет, если ты упал.

Наташа села рядом на корточки, отмечая, что Андрей ободран, но от него не воняет. Он повернул голову и посмотрел на нее взглядом раненого оленя. Давясь подступающими слезами, она протянула руку, но Андрей не принял помощь, сел на корточки, откашливаясь. Вместо обвинений, которые рвались с языка, Наташа сказала:

— Извини, я не думала, что так получится.

— Отойдем, — прохрипел, Андрей, поднимаясь, снова закашлялся.

Поковылял по Красной площади, где было не уединиться, в Александровский сад. Тут велась грандиозная стройка, грохотало, все было разрыто, перекопано, летела желтая вековая пыль. Наташа аж остановилась, так было созвучно то, что творилось в сердце Москвы, с происходящим в ее сердце.

Когда-нибудь и на месте безобразного раскопа, зияющего, будто рана на теле столицы, вырастет что-то красивое…

Андрей направился дальше — молча, опустив плечи, туда, где не слышно, как грохочут вбиваемые сваи. А ведь Наташа сидела тут в парке недалеко, и это не сильно напрягало.

Место нашли в конце парка — беспризорники только убежали с лавочки —сели. Андрей взял у Наташи свои рисунки, поднял голову, убрал кольца волос, чтобы — глаза в глаза.

— Чего ты от меня хочешь? Я бомж, меня бандиты поставили на счетчик и ищут. Со мной рядом опасно находиться, понимаешь? Самое разумное — исчезнуть, чтобы не тянуть никого не дно. Знаю, как тебе было больно, прости за это. Но иначе было бы еще хуже! Понимаешь?

Плеснуло болью, виной, желанием прикоснуться — Андрей двинул руками, заставил себя остановиться. Наташу окутало нежностью, любовью — не похотью, именно любовью, в которой хотелось раствориться, а потом стегнуло отчаяньем.

Все гневные слова, вся накопленная обида исчезли мгновенно, как брызнутые в костер капли воды. Минуту назад хотелось выплескивать на него, как в театр вломились бандиты и она дрожала, прячась в шкафу, как рыдала, когда потеряла их ребенка, привязанная к больничной кровати, выплескивать все те минуты, что она барахталась в пустоте одиночества, силясь найти опору, ощущая себя преданной, брошенной, вышвырнутой на помойку, теперь же не осталось ничего.

Потому что он прав: иначе было бы хуже.

Любя — отрекаются, чтобы спасти. Делиться с Андреем тем, через что она прошла — добивать тяжело раненого, тянуть на дно утопающего. Он сделал все, что мог. А что мог так мало — не его вина, а его беда. Как и беда миллионов талантливых, умных, добрых людей, получивших под дых ветром перемен и вышвырнутых из мирной жизни в девяностые, будто рыбы — на раскаленный песок.

Андрей смотрел в глаза, и ему тоже хотелось говорить. Сказать, что она — лучшее, что было в жизни, его искорка, его последняя радость. Поделиться, как он пятнал слезами то проклятое письмо, как ему казалось, что он убивает себя, отказываясь от Наташи. Но озвучить это — привязать ее, вернуть, потянуть на дно. Потому он молчал, но говорили его ощущения.

— Как же так, Андрюша? Как так получилось?

— Меня наклофелинили и обобрали, — ответил он холодно. — Все деньги до последней копейки…

— Но ведь должен быть выход! — воскликнула Наташа. — Я знаю, как заработать, это нетрудно. Вот, смотри… — Она потянулась к сумке, чтобы рассказать о своем бизнесе, показывая косметику. — Ты ведь не много занял? Тысячи две долларов?

Андрей встал рывком. Наташа почувствовала его горечь утраты, замешанную на нежности, на желании осязать, любить, вдыхать запах…

— Можно уехать в другой город, в России много городов… — продолжала она.

Горечь утраты поглощала нежность. Он уже потерял ее, и продолжает терять, и это невыносимо… Невыносимое искушение. Потому он сказал совсем не то, что чувствовал.

— Это все из-за тебя. Ты втянула меня в авантюру, проела все мозги, что надо зарабатывать, я и поехал за товаром, дурень старый, и влез в долги. Не все могут стоять на рынке — я только из-за тебя это делал! Из-за тебя я лишился наследства и получил… проклятие умирающей матери.

Его губы задрожали. Наташа потянулась к нему:

— Андрюша, это ведь неправда! Давай вместе подумаем, как…

Он вскинул руку для удара, процедив:

— Ненавижу! Убирайся!

Наташа отшатнулась. Слова звучали беспомощно. Но она понимала — подайся она навстречу, он ударит, пусть и не желает этого.

Видимо, он тоже репетировал их встречу, долго думал, как ударить побольнее. Вот сейчас Наташа понимает, что это ложь, он не верит в то, что говорит, но слова достигли цели, закрутилась в душе злость, сливаясь с чувством вины.

Да, он не верил, но отчасти его обвинения справедливы.

— Убирайся, — добавил он, будто заговор читал: — из моей жизни. Навсегда!

Прижав к груди рисунки, он быстрым шагом удалился.

Вот такая получилась точка. Жирная клякса недосказанного, расплескавшаяся на правду, и уже не разобрать истинные слова, запертые в сердце под семью замками.

Наташа села на ту же лавочку. Впервые за год ей безумно захотелось закурить и напиться так, чтобы вырубило. Чтобы отпустить вожжи и рыдать, икая, наплевав на всех.

Так хотелось поделиться с Андреем, как она поступала в институт, где шестьсот человек на место, и поступила! И все благодаря ему — именно он научил ее любить поэзию, чувствовать театр и жить сценой, до встречи с ним она была другим человеком. Тем, как ее заметили и пригласили петь в ресторан. Как она нашла работу, когда ноги кормят.