Денис Ратманов – Смейся! (страница 39)
А еще хотелось сидеть на вышитой шелковой подушечке, пить чай из изящной чашки и будто бы переноситься в другое время, в другую реальность.
Реакция Анна Ивановны оказалась предсказуемой:
— Я же сказала, условия можно обговаривать. Но непонятно, зачем хозяева вас проверяли таким образом. Все воруют. Официанты обсчитывают клиентов или заменяют дорогие продукты дешевыми; что бармены творят, я молчу. «Честный бармен» звучит как оскорбление. Повара просто выносят из кухни продукты, кто — в сумке, а кто — под одеждой. И сколько им ни заплати, будет то же самое, так что мне непонятно, чего хотели ваши армяне. Святых сотрудников? Так святые не идут работать в ресторан, это место изначально нечистое, уж прости.
— Почему это? — не поняла Наташа.
— Обитель греха и чревоугодия, — ответила Рассадина, закрыла глаза и сделала глоток чая из чашки, закусила щербетом.
— А-а-а, дошло, — сказала Наташ. — Вы о чертях! Ну да, гости как выпьют, из них такое лезть начинает…
— Вот-вот. У нас премьера «Онегина» в августе. Придешь?
— А вы кого играете? — заинтересовалась Наташа.
— Прасковью Ларину, старушку-мать Татьяны и Ольги. — Она горько улыбнулась. — Представляешь, женщине сорок, а она уже старушка! Мне пятьдесят с небольшим, а я играю сорокалетнюю. Кто бы что ни говорил, мы живем в лучшее время!
Наташа кивнула, хотя не разделила… она и не поняла, что надо разделить — радость или сожаление. Подумаешь, сорокалетнюю назвали старушкой! Сорок лет — это настолько далеко и настолько не с ней, что и примерять их на себя ситуацию неохота. В непостижимо далеком 2017 году ей будет сорок. Конечно же, это уже старость, такая женщина — полный неликвид. Себя в этом возрасте она не видела.
Рассадина так вкусно, так заразительно пила чай, что Наташа тоже сделала глоток. Как же хорошо! И рядом с Анной так… гармонично, как не было ни с одной подругой.
Да и в принципе хорошо!
— Ты придешь на премьеру? — повторила вопрос Анна Ивановна.
— Конечно! — пообещала Наташа и устыдилась того, что она живет в сердце страны, где театры, музеи, выставки, а она толком нигде не была! Ни в одном музее, даже в хваленый зоопарк не удосужилась сходить, а уж о театре и говорить нечего! Единственное культовое место, где она как своя — Черкизон. Ее уже грузчики узнают. И это будущая актриса! Фу, стыдно.
Ее задумчивость Рассадина трактовала по-своему.
— Ты не переживай! Я поделюсь пригласительными, их дают каждому актеру, для гостей.
Вот это было совсем обидно.
— Не надо, — отрезала Наташа. — Я в состоянии купить, правда. Тем более купленные билеты — это зарплаты актеров. Если их не будут покупать, вы… Ну не будете же вы работать бесплатно? Ну, раз. Ну, два, а жить-то на что?
— Наташа, ты меня обижаешь…
— Даже если вы дадите мне гостевые билеты, я все равно куплю. А ваши подарю друзьям. Потому что так правильно. Когда премьера? — спросила Наташа.
— Девятнадцатого августа, это пятница. В девятнадцать ноль-ноль.
И Наташа, и Анна Ивановна замолчали, каждая думала о своем. Наконец Рассадина качнула головой и выдала:
— Нет, Наташа, билеты я тебе подарю, потому что это дело чести! И спектакль этот будет в твою честь, потому что без твоей веры в меня я ни за что бы не решилась начинать с нуля в пятьдесят три года. Думала, кому я нужна, старая развалина. А оказалось, еще не развалина, не сильно и старая, и еще как нужна.
— Потому что талант не пропьешь! — выдала Наташа первое, что взбрело в голову, и чуть не ударила себя по губам — Рассадина-то алкоголичка! Была, по крайней мере.
Однако Анна Ивановна не обиделась, рассмеялась искренне и звонко.
— Это точно. Ты видишь, я не пью? Так хотелось выпить перед походом в театр, но я сдержалась. Учуют запах и не возьмут. Пообещала себе, если меня возьмут — брошу пить.
— Вы большая молодец, горжусь, что мы знакомы! — искренне сказала Наташа и с трудом подавила желание обняться.
В детстве ей не хотелось обниматься, больше тянуло врезать кому-нибудь, и чтобы не трогали. И родители, и воспитателя в садике считали ее злюкой.
— Я тоже тебе очень благодарна, — вернула эмоцию Анна Ивановна.
Эмпатия подсказала, что взрослой солидной женщине хочется того же — обняться, но она сочла порыв странным, неуместным, подошла к Наташе и просто поправила воротник на ее блузке. Девушка поднялась, не зная, что делать: ответить на порыв или просто стоять и слушать?
— Мой тебе совет, гоните эту Алену, пока она не развалила ваш коллектив. Если Антон уйдет вместе с ней — туда и дорога. Я так поняла, лидер у вас Валерий.
— У Антона голос красивый, — мечтательно протянула Наташа. — Но так-то да. Правда, неделя прошла, как нам дали те сто баксов, она не отсвечивает.
— Уж поверь, это временно.
Наташа посмотрела на пустую чашку чая, на Рассадину, и решила, что сдерживать нужно гнев, а вот радость душить совершенно незачем. Потому искренне и от души обняла наставницу, ощущая исходящие от нее волны тепла и благодарности. У нее ведь нет детей! Ей даже обнять некого.
— Спасибо, что не забываешь, — растрогавшись, прошептала Анна Ивановна.
Сели. Выпили еще по чашечке, и Наташа, прихватив изрядно потяжелевшую сумочку с косметикой, убежала торговать.
У нее в планах был центр, Александровский сад, Красная площадь и окрестности.
Ей больше нравилось не тыкаться по ларькам и кафешкам, а приходить туда, где много людей: в детские садики, больницы, поликлиники. Да, люди там бедные, но, когда все собираются и начинают выпендриваться друг перед другом, находятся и те, кто при деньгах.
Наташа усвоила, что во всякие государственные учреждения нужно приходить в начале и конце месяца, под зарплату и аванс. Если их не задерживают, женщины с радостью тратят кровно заработанное. И не только женщины!
У Наташи появился клиент-парень, молодой терапевт. Он покупал кучу косметики в подарок маме, сестрам, своей девушке, причем разбирался во всем этом лучше Наташи. Однако на голубого он вообще похож не был!
Так вот, сегодня — восьмое августа, межзарплатье, потому делать в госконторах совершенно нечего. Так что здравствуйте, официантки, продавщицы и повара, а также валютчицы и по совместительству работницы ломбардов — самая благодарная публика. Вот у кого деньги были всегда.
Ну и заодно Наташа прогуляется по сердцу столицы, заглянет в ГУМ, съест мороженое на лавочке в тени лип.
Торговля шла средне. Покупали в каждой третьей точке, и к полудню Наташа наторговала пятьдесят тысяч чистыми, то есть двадцать пять долларов — в основном продавалась мелочевка: помады, карандаши.
За все время удалось заработать шестьсот долларов, до начала учебы осталось двадцать дней, то есть будет максимум две тысячи баксов.
Купив мороженое, Наташа уселась на лавочку, поставила рядом мороженое и задумалась, глядя, как ветер гонит сухие листья по асфальту.
Лето пролетело пулей, Наташа и не почувствовала его. Где ты, знойный август? Облака-заговорщики плетут интриги против слабеющего лета, формируют грозовой фронт на востоке. Деревья переодеваются в коричнево-желтый. Еще немного — и осень-ипохондрик прольет слезы.
Вот лето пролетело — и ага…
Раньше приближение осени вгоняло Наташу в тоску, потому что — школа, уроки… Впервые в жизни она ждала сентябрь. Потому что было жутко интересно, как это — учиться в театральном институте. Творческие мастерские, репетиции допоздна, выступления…
Слишком многое Наташа в этом году испытывает впервые.
Какие они, счастливчики, которым удалось поступить? Воображение рисовало одногруппников, красавцев и красавиц, на фоне которых она — гадкий утенок. Рассадина же говорила, что выбирают талантливых, а не красивых, и ее ждет сюрприз.
Сюрприз ждал ее, а она ждала сюрприз, предвкушала море новых ощущений.
Второй вопрос: что делать с работой и рестораном? Если пары начинаются после обеда, то почему бы не поторговать утром? Вот, полдень, а полтинник уже в кармане. А ресторан? Петь ей тоже нравилось, она там прижилась, появился поклонник ее таланта в лице Сурена.
Будет забегать на часок — и домой. Не ради денег, очень уж там хорошо, в этом ресторане.
А еще Натка, у которой тоже все спорилось, предложила вдвоем снимать квартиру, ей все равно где, она согласна — и поближе к институту. Вот было бы здорово не мучить деда, которому утром в кухне не посидеть, чаю не попить, потому что Наташа там спит после ночной работы!
Получив добро, Натка занялась поиском. В идеале — в пределах Садового кольца, но, если цены будут сильно кусаться, можно и подальше. Главное, чтобы в институт без пересадок ездить, время не терять.
Выбросив обертку мороженого в урну, Наташа потянулась, подставляя лицо солнечным лучам. Завоняло грязным телом, потом и бог весть еще чем — за соседней лавочкой начали собираться бомжи, поглядывая на нее с интересом.
Эх, шайтан, такую песню испортил! Перекинула сумку через плечо, Наташа встала. Ей наперерез ринулась опухшая бомжиха с протянутой рукой, просипела надтреснутым голосом:
— Подай на пропитание меня и деточек. Из дома выгнали, кушать хочется. Молиться за тебя буду!
Судя по комплекции, эта бомжиха питалась лучше Наташи. Увернувшись, она побежала прочь и поймала себя на том, что испытывает неловкость и… чувство вины, что ли.
Чем ближе к Красной площади, тем больше мусора — и пакетов с окурками, конфетных оберток, и человеческого: всевозможных попрошаек разной степени вонючести, стаек беспризорных детей, задрипанных и во вшах. Эти казались Наташе наиболее опасными, и она обходила их стороной.