Денис Пожидаев – Зов Яви (страница 4)
Радим сидел у печи, прислушиваясь к гулу огня. Руки ныли от напряжения, но сруб держал тепло. Он справился. Он отгородился.
Вдруг небо за волоковым оконцем, замазанным смолой, изменило цвет.
Серая муть метели дрогнула. В щель между бревнами, там, где смола легла неровно, ударил резкий, дерганый оранжевый свет.
Радим нахмурился. Он встал, подошел к окну и прильнул глазом к узкой неостывшей щели.
На другом конце деревни, сквозь густую пелену снега, расцветал гигантский, ревущий огненный цветок.
Горела усадьба мельника.
Огонь был неестественно ярким, жадным. Он пожирал сухие бревна амбара и перекидывался на крышу дома. Красный петух расправил крылья над Огнищами.
Радим застыл.
Сквозь вой вьюги до него донеслись крики. Это были не крики ярости. Это был животный визг людей, запертых в горящем срубе. Кто-то подпер им дверь снаружи.
А на фоне полыхающего пламени, черным силуэтом метался человек. Он не тушил огонь. Он тащил по снегу тяжелый мешок с зерном, поминутно оглядываясь на горящий дом, и смеялся — страшным, надтреснутым смехом безумца.
Радим узнал этот смех. Это был Тихон. Тихий, забитый Тихон, который мухи не обидит.
Огнище в избе Радима вдруг плюнуло искрами.
Кузнец медленно отстранился от окна. Его руки, способные гнуть холодное железо, дрожали.
Он запер дверь от чудовищ снаружи. Но он понял страшную, свинцовую истину.
Кривде не нужно было выламывать засовы. Ей не нужно было просачиваться сквозь щели.
Люди сами открыли ей дверь. И теперь деревня будет жрать саму себя, пока от нее не останется только пепел на снегу.
ГЛАВА 3. СУД СЛЕПЫХ
Гарь въелась в снег черной оспой. От богатого подворья мельника остался лишь дымящийся, обугленный остов, похожий на гнилой зуб в белой челюсти зимы. В воздухе тяжело пахло паленым зерном, горелым мясом и стылым ужасом.
Деревня Огнищи стояла вокруг пепелища плотным, молчаливым кольцом. Люди смотрели на угли, но не видели их. Они смотрели в собственную смерть. Если сосед сжег соседа ради мешка полбы — значит, рубеж пройден. Явь дала трещину.
Радим стоял чуть поодаль, опираясь на древко пешни. Его лицо, вымазанное сажей, было непроницаемым, как камень, но под грубой рубахой, там, где в грудь был вплавлен Осколок Алатыря, жгло глухим, тревожным теплом. Камень чуял гниль.
Гниль была не в пепелище. Она была в людях.
Между мужиками, кутающимися в худые зипуны, полз невидимый, иссушающий ветер. Суховей. Он не гнул деревья и не метал снег. Он сушил глотки, трескал губы до крови и гнал в головы черные, лихорадочные думы. Морок страха и алчности. Под его дыханием лица селян заострялись, взгляды начинали бегать, оценивая: у кого еще остался хлеб? Кто следующий пустит красного петуха?
Кто виноват, что зима не уходит?
Ответ искали не на площади. Ответ искали в бабьем куту.
В самой большой избе деревни, у старосты, собрались старшие женщины. Здесь не было мужиков, не было топоров и громких криков. Здесь вершилась настоящая власть Внутреннего круга.
В полумраке, освещенном лишь неровным светом лучины, сидели три старухи. Их лица напоминали печеные яблоки, изрезанные морщинами тяжелых зим. Руки, сухие и узловатые, как древесные корни, методично тянули кудель.
Веретено крутилось, наматывая серую шерсть. Нить сучилась — судьба училась.
— Лес голоден, — прошамкала старшая, бабка Матрена, не отрывая слепых, бельмастых глаз от пряжи. — Хозяин требует свою долю. Не дадим — выстудит всех. Влас с ума сошел. Тихон мельника сжег. Это всё оттуда идет. Из-за кромки.
— Кого отдадим? — шепнула вторая, перебирая пальцами. Суховей скользнул по ее шее, заставив поежиться. Страх за своих внуков выжигал в ней остатки жалости. — Жребий тянуть?
— Жребий — слепой суд, — Матрена сплюнула на земляной пол. — Свою кровь отдавать не по Прави, когда чужая нахлебница глаза мозолит.
Веретено на секунду замерло. В избе повисла тяжелая, душная тишина.
— Весна? — выдохнула третья старуха.
— Она самая, — Матрена снова пустила веретено в пляс.
— А кузнец? Радим за нее заступался.
— Кузнец — мужик. Мужик топором машет, а уклад баба держит. Идите к мужикам. Скажите: Хозяин ждет девку. До заката не выведем за околицу — завтра все в пепел ляжем.
Нить на веретене натянулась и с сухим треском лопнула. Приговор был вынесен.
Радим колол дрова у своего двора, когда услышал гул.
Это был не вой метели. Это был гул толпы, объединенной слепой, животной целью. Кузнец воткнул топор в колоду и вышел за ворота.
По узкой, утоптанной улице шла почти вся деревня. Впереди шагали мужики с вилами, пешнями и тяжелыми дубинами. За ними шли бабы, пряча лица в платки. Глаза у всех были одинаковые — пустые, стеклянные, выжженные Суховеем. Толпа искала козла отпущения, чтобы откупиться от собственного страха.
Они шли к окраине. К старой, вросшей в землю полуземлянке, где жила сирота.
Камень в груди Радима дернулся, обдав ребра жаром.
Железо не врет. Врет тот, кто его держит. А эти люди сейчас держали в руках не вилы — они держали Кривду. Они шли убивать слабую, чтобы оправдать свою трусость.
Радим не стал кричать. Он развернулся, шагнул к колоде, вырвал из нее свой тяжелый, боевой топор с длинным топорищем и пошел наперерез.
Он успел первым.
Когда толпа подошла к двору Весны, Радим уже стоял на ее крыльце. Широкий, как дубовый косяк. В прокопченной рубахе, не чувствуя мороза. Он упер древко топора в снег, положив обе ладони на плоский, тяжелый обух.
Толпа остановилась в десяти шагах. Суховей взвыл, толкая людей в спины, но вид кузнеца, от которого веяло литой, глухой угрозой, остудил первые ряды.
— Отойди, Радим, — хрипло сказал староста, переминаясь с ноги на ногу. — Не твоего ума дело. Мир решил.
— Мир ослеп, — ровно ответил кузнец. Голос его был глубоким, без малейшей дрожи. — Вы с перепугу решили девку зверью скормить?
— Она ведьма! — выкрикнула баба из толпы. — Из-за нее Мор пришел! Отдадим Хозяину — зима уйдет!
— Зима у вас в головах, — Радим не шевелился. — Кто первый на крыльцо шагнет — того я пополам перевалю. Идите по избам.
Мужики переглянулись. Страх перед лесом боролся со страхом перед кузнецом. Кто-то в задних рядах поднял вилы. Толпа качнулась вперед. Это был момент надлома — еще секунда, и прольется кровь. Радим перехватил топор поудобнее, готовясь рубить своих же соседей. Он не чувствовал к ним жалости. Только брезгливость.
Скрипнула дверь.
Из полумрака землянки вышла Весна.
Она не пряталась. На ней было простое, грубого сукна платье и теплая шерстяная шаль, накинутая на худые плечи. Весна не была красавицей из сказок — ее лицо было бледным, волосы растрепаны, на щеке темнел след от сажи. Но ее глаза...
Глубокие, темные, как лесные омуты, они смотрели на толпу так, словно перед ней стояли не вооруженные мужики, а скулящие, побитые щенки. В ней не было страха. В ней была древняя, корневая сила земли, которой люди лишились, закрывшись в своих срубах.
Радим сделал шаг назад, заслоняя ее спиной.
— В избу иди, — бросил он через плечо.
Но Весна не послушалась. Она подошла вплотную к кузнецу. Ее маленькая, теплая ладонь легла на холодное железо его топора.
Радим вздрогнул. Прикосновение было легким, но в нем крылась воля, способная гнуть стволы. Весна мягко, но непреклонно надавила на топорище, заставляя Радима опустить оружие.
— Не надо, кузнец, — ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Они не стоят твоей крови.
Она обошла Радима и встала на самом краю крыльца, лицом к толпе.
Люди замерли. Суховей внезапно стих, разбившись о ее спокойствие.
— Вы пришли отдать меня лесу, — сказала Весна. Она не спрашивала. — Думаете, Хозяин подавится мной и отрыгнет вам весну? Думаете, если бросить кусок мяса в темноту, темнота забудет, как вы жгли друг друга из-за горсти зерна?
Староста отвел взгляд. Бабы потупились, пряча лица. Правда резала слух.