Денис Пожидаев – Зов Яви (страница 5)
— Ты чужая, девка, — буркнул кто-то из мужиков, но уже без прежней злобы, а с виноватой тоской. — Лес тебя примет. А нас не тронет.
Весна горько, криво усмехнулась.
Она спустилась с крыльца. Шагнула в снег. Толпа инстинктивно расступилась перед ней, образуя коридор, ведущий к околице. К черной стене вековых елей, где начиналась глухомань.
Радим сжал кулаки.
— Стой. Не дури, — он шагнул за ней, но Весна обернулась.
Она посмотрела на кузнеца. В ее темных глазах на миг промелькнуло что-то теплое, человеческое. Благодарность за то, что он единственный не отвернулся. Но затем взгляд снова стал непроницаемым.
— Я иду не за вас, — сказала она громко, чтобы слышала вся деревня. Ее слова падали на снег тяжелыми камнями. — Вы гнилые. Вы ставите заборы, чтобы отгородиться от самих себя, а когда приходит беда — жрете слабых. Я иду не для того, чтобы спасти ваши шкуры.
Она отвернулась и посмотрела на темную стену леса. Деревья там стояли плотно, словно стражи, ожидающие свою дань.
— Я иду, чтобы лес не стал таким же дерьмом, как вы. Чтобы он не отравился вашей трусостью.
Она пошла по коридору из людей. Никто не смел ее коснуться. Никто не проронил ни слова. Деревня Огнищи молча, с позором, провожала девку, которая оказалась сильнее их всех.
Радим стоял у крыльца, чувствуя, как Осколок в груди пульсирует ровным, одобряющим жаром. Он понимал: сейчас свершается не убийство, а суд. И судила здесь Весна.
Она дошла до околицы. До межи, отделяющей людской уклад от дикой Яви.
Снег здесь был девственно чистым, нетронутым. Весна перешагнула невидимую черту. На белом насте остался одинокий, четкий женский след. За ним — второй.
Она вошла под сень огромных, черных елей. Тени мгновенно поглотили ее хрупкую фигуру в серой шали.
И тогда лес ответил.
Это не был вой ветра. Это был звук, от которого у каждого мужика в толпе подкосились ноги, а бабы с визгом упали на колени, крестясь.
Оглушительный, чудовищный хруст.
Вековые стволы деревьев на опушке, толщиной в три обхвата, внезапно пришли в движение. Они скрутились, согнулись с пугающей скоростью и с грохотом сомкнулись за спиной Весны, переплетаясь ветвями и корнями. Как челюсти гигантского капкана.
Стена леса стала монолитной, непроницаемой изгородью из мертвого дерева и колючей хвои. Путь назад был закрыт навсегда.
Толпа в ужасе бросилась бежать обратно к своим избам, роняя вилы и факелы. Они получили то, что хотели. Жертва была принята.
Радим остался один у околицы.
Он долго смотрел на одинокую цепочку следов, обрывающуюся у глухой стены переплетенных стволов. Кузнец медленно поднял свой топор. Железо в его руках было холодным и бесполезным.
Деревня была спасена от гнева леса. Но Радим знал точно: люди, предавшие свою кровь из страха, уже мертвы. И зима придет за ними снова.
ГЛАВА 4. ГОЛОДНЫЙ ХОЗЯИН
Лес сомкнулся за спиной с глухим, костяным стуком.
Весна не оглянулась. Она знала: там, где еще мгновение назад была натоптанная тропа к деревне, теперь стоит глухая стена из переплетенных стволов и мертвых корней. Ход в мир людей закрылся.
Она осталась одна в ледяном чреве зимы.
Мороз здесь был другим. В деревне он кусал за щеки, заставлял прятать нос в воротник. Здесь, за кромкой, стынь не играла. Она методично, тяжело выдавливала из тела жизнь. Воздух был настолько густым и вымороженным, что каждый вдох обжигал легкие, оставляя привкус ржавчины на языке.
Весна сделала несколько шагов по глубокому снегу. Ноги вязли по колено. Серая шаль, накинутая на плечи, не грела — она задубела на морозе, превратившись в ледяной панцирь.
Девушка остановилась. Страх — липкий, животный — полз от желудка к горлу, умоляя лечь в сугроб, свернуться клубком и уснуть. Это был самый сладкий соблазн. Снег казался мягче пуховой перины.
Весна стиснула зубы.
— Не дождешься, — выдохнула она облачко пара.
Она стянула жесткие рукавицы. Пальцы побелели, потеряли чувствительность, стали похожи на сухие деревянные палочки. Весна зачерпнула горсть колючего снега и начала яростно, зло растирать кисти. Она терла до тех пор, пока кожа не покраснела, пока под ногтями не забилась тупая, пульсирующая боль.
Боль — это жизнь. Пока больно, ты в Яви.
Вернув чувствительность рукам, она дотянулась до ближайшей сосны, отломила покрытую инеем ветку и зубами сорвала несколько жестких игл. Начала жевать. Едкая, обжигающая горечь смолы ударила в нёбо, прогоняя сладкую, сонную муть из головы. Разум прояснился.
Весна пошла дальше.
Она не искала тропы — их здесь не было. Она шла туда, куда тянуло нутро, в самое сердце чащи.
С каждым десятком шагов лес менялся. Исчезли следы зайцев и лисиц. Кора на деревьях потемнела, покрылась густым, мертвым пепельным лишайником. Снег здесь лежал не пушистыми шапками, а спрессованными, серыми пластами, похожими на могильные плиты.
А потом умерли звуки.
Весна перешагнула невидимую межу и оказалась в Глухомани.
Ветер перестал выть в кронах. Не скрипели стволы. Даже хруст снега под ее собственными ногами стал глухим, словно она ступала по вате. Это была безраздельная, вакуумная тишина первозданной пустоты. Тишина, в которой человек начинает слышать, как по его венам течет кровь, и от этого сходит с ума.
Весна замедлила шаг. Она почувствовала
Смердело старой, сухой гнилью, выстуженной землей и голодом. Таким голодом, от которого сводит желудок даже у тех, кто сыт.
Впереди, между исполинскими, покрытыми лишайником стволами, сгустилась тень.
Он вышел на поляну медленно, волоча ноги.
Жерновник. Хозяин Голодного Леса.
Когда-то это был великий дух чащи, воплощенный в теле исполинского лося. Теперь от него остался лишь кошмар. Громадный, в полтора человеческих роста в холке, скелет был обтянут полусгнившей, облезлой шкурой. Ребра выпирали, как шпангоуты разбитой ладьи.
Но страшнее всего была голова. Вместо рогов из черепа монстра росли голые, сухие древесные корни. И на этих корнях, нанизанные как страшные трофеи, висели заледенелые, высохшие трупики лесных зверей: волков, лисиц, зайцев. Лес жрал своих детей, чтобы выжить.
Из пасти Жерновника, лишенной губ, не капала слюна. Оттуда, с каждым тяжелым выдохом, сыпалась белая костная мука.
Монстр остановился в десяти шагах от Весны. Его слепые, затянутые бельмами глаза уставились на нее.
Тишину Глухомани разорвал звук. Жерновник втянул ноздрями воздух. Это был хрип всасывающей воронки, тянущей в себя само тепло жизни.
Колени Весны дрогнули. Животный инстинкт орал:
Но бежать было некуда. Повернуться спиной к хтони — значит умереть жалкой, бессмысленной смертью.
Весна выпрямилась. Она не была воином. У нее не было меча, как у гордого княжича, и не было тяжелого молота, как у Радима. У нее была только ее суть.
Она сунула руку за пазуху и достала ломоть ржаного хлеба — тот самый, что прихватила из землянки. Хлеб замерз, стал твердым как камень.
Затем она вытащила из-за пояса короткий, острый берестяной нож.
Жерновник сделал шаг вперед. Земля под снегом глухо дрогнула. От него пахнуло таким ледяным тленом, что на ресницах Весны мгновенно выступил иней.
Девушка не отвела взгляда. Она полоснула ножом по собственной ладони.
Плоть неохотно разошлась от мороза, но затем из раны толчками хлынула кровь. Яркая, живая, нестерпимо горячая в этом сером, мертвом царстве.
Капля алой крови упала на мерзлый, серый лишайник под ногами. Снег под ней с шипением подтаял.
Весна крепко сжала в порезанной руке ломоть хлеба, пропитывая его своей кровью.
Она сделала шаг навстречу чудовищу. Потом еще один.
Жерновник замер. Его огромная, страшная голова с короной из мертвых зверей опустилась ниже. Он не нападал. Он ждал.
Весна подошла вплотную. От монстра веяло таким холодом, что у нее перехватило дыхание. Она протянула окровавленную ладонь с хлебом прямо к оскаленной, усыпанной костной мукой пасти.
— Я помню тебя сытым, Хозяин, — голос Весны сорвался, но она заставила себя говорить твердо. Она не просила пощады. Она говорила с равным. — Я помню, как твои рога были зелеными ветвями. Я помню твою милость.